Страшилка

Он не знал имени кассирши.
Хотя бы потому, что та никогда не представлялась. Или потому, что бейдж с её грудей давно стерся, оставив только потёртое «Кл...» и мутную царапину, похожую на трещину.
Но она всегда сидела на одной и той же кассе — третьей от входа. Всегда одна, в вязаной кофте, в тени жесткого потолочного света. И всегда, всегда была тихой. Пугливо спокойной. Как человек, который боится собственных слов.

Она работала в этом супермаркете, наверное, ещё до того, как он переехал в этот район. И он помнил, как однажды зимой она помогла поднять тяжелую сумку какой-то бабке, хотя та наорала на неё за «просроченные яйца». Тогда он впервые обратил внимание на её руки — тонкие, с вытертым кожным рисунком и синими прожилками. Руки человека, который не жалуется. Не объясняется. И умирает молча.

А потом появилась она.
Покупательница. Та, которая стала причиной.

Она шла по офису, чувствуя, как воздух сжимает лёгкие. Тонкий слой кондиционерного холода, который казался свежим и бодрящим для остальных, для неё был пыткой. Ветерок задувал прямо в лицо, а у неё сжималась грудь и дрожали пальцы. Уже двенадцать часов она не ела — просто не было ни сил, ни времени. Ночь была бессонной, она сидела у постели матери, слушала её хриплое дыхание, следила за каждыми движениями, стараясь спрятать слёзы, чтобы не напугать больную.

Весь этот кошмар не вошёл в её дневник и не вылился в разговор с кем-то. Её мир сжимался до размеров маленькой комнаты, где мать лежала без сил, а она — без надежды.

Он, начальник, шёл мимо. Его лицо светилось лукавой доброжелательностью, которую можно было списать на неуместный юмор или неосознанную жестокость. Он остановился, слегка наклонился и с таким тоном, словно говорил о погоде, бросил:
— Улыбайся чаще, тебе идёт.

Девушка сидела на подоконнике, держа в дрожащих руках кружку. Крупные капли дождя ударялись о стекло, а затем, словно слёзы, беспощадно стекали вниз. В душе лишь боль и пустота. Сейчас закончится одна грустная песня, затем включится другая, а по щеке, как по традиции, скатится слеза. И так каждый день. «Никчёмная жизнь», — думала она. Затем медленно встала и поплелась к письменному столу. Тёмный силуэт слился с мрачной обстановкой, а сгущающиеся на небе тучи только дополняли эту серую картину. «Пить или нет?» — подумала девушка, устремив взгляд на не сразу приметный маленький пузырёк. Остановившись в нерешительности, она случайно взглянула на модный журнал. С обложки улыбалась юная модель, словно её отражение в кривом зеркале: те же черты, но волосы густые и длинные, взгляд полон жизни, а лицо не измождено. Да, это когда-то была она. «Подожди, это пока...», — ехидно улыбнулась девушка и пренебрежительно швырнула журнал в сторону. Почувствовав, как ком подкатывает к горлу, девушка, чтобы сдержать его, поспешно открыла крышку пузырька. Сомнений не оставалось — надо пить. Закинув пару пилюль в рот, она собралась запить остатком воды в кружке, но вдруг услышала звон ключей. «Чёрт!» — быстро сообразив, что надо сделать, она немедленно выплюнула таблетки. «Вот дерьмо!», — было слышно, как закрылась дверь и послышался крик: «Анют, ты дома?». Это был голос мамы.

Он всегда старался быть полезным.

Мальчиком таскал сумки соседкам, потому что «мама так просила». В институте он писал курсовые за всех подряд — даже за тех, кто называл его «шваброй». На работе не уходил в отпуск, подменяя коллег — ведь они уставали. А он... он «просто держался».

Первые признаки болезни никто не заметил. Они были слишком добрыми.
Он начал оставлять анонимные переводы на счета тяжело больных. Потом — не только больных. Алкоголикам у подъезда он покупал еду. Они матерились, пинали пакеты — а он продолжал носить. Он не злился. Он чувствовал... вину. Странную, липкую. Как будто это он родил их такими.

К моменту, когда он взял ипотеку, чтобы «вселить» в квартиру незнакомого пенсионера-инвалида, у него не осталось друзей. Кто-то говорил, что он просто «впаренный добряк». Но никто не спросил — а что у него внутри?

Первый раз это случилось на контрольной по литературе.
Антон сдал работу первым. Он сидел тихо, не мешал, не списывал — просто написал и отнёс тетрадь. Учитель, Иван Петрович, взял её, не глядя, и положил в конец стопки. Через двадцать минут Петя Хохлов, король класса, ввалился к доске, поднял руку с тетрадкой и громко сказал:
— Иван Петрович, всё, я закончил! Даже про Луку написал, как вы говорили!

Иван Петрович улыбнулся, взял тетрадь бережно, будто это не пятнадцать корявых предложений про Горького, а диплом по философии, и сказал:
— Молодец, Петя. Видно, что прочувствовал. Настоящая работа.

Антон сидел за последней партой и смотрел на эту сцену, будто наблюдая за каким-то театром для дураков. Он тоже написал про Луку. Даже цитату вставил. Но знал — никто не похвалит. Никогда.

Младший чистильщик Иван Бормотухин тихо передвигался по болотистой местности и часто смотрел сквозь туман, ориентируясь на еле заметную вдали крышу реактора. Идти по топи было тяжело, и уже хотелось есть. Всю ночь Бормотухин сушил сухари из камышового хлеба, и эти сухари грели душу и карман куртки. Иван привык довольствоваться малым, ибо ближайшая закусочная "Ядрёный батон" была одна на всю округу и находилась от него в сорока километрах. Добраться до неё было не так-то просто, кругом шастали зомби, да и тратить время на еду в закусочной было не с руки, работы слишком много.
В камышах что-то зашуршало. Иван напрягся и начал осматриваться. Мимо него пробежал ёжик, у которого было пять ножек. Таких ёжиков в зоне поражения немало, но они безвредны. Питаются, в основном, стеблями болотных растений и камышовыми мышами. Куда хуже было бы, если бы на пути встретился ёшкин кот. Внешне ёшкин кот похож на обычного кота, но у него вместо шерсти иголки. Во время опасности у таких котов и кошек иголки встают дыбом, и эти существа могут запросто поцарапать человека, а это чревато воспалением мозжечка у поцарапанного человека или животного. Но что поделать, в ядерной зоне немало сюрпризов.
У Бормотухина цель добраться до драндулёта, поэтому надо меньше отвлекаться на мелочи.

Первый раз я увидел её в пятницу около шести вечера. Я стоял у окна с чашкой растворимого кофе, без сахара — как всегда, — и смотрел, как люди возвращаются домой. Это был мой ежедневный ритуал. Наблюдать. Анализировать. Представлять, кто из них кем работает. Кто кому врёт. Кто счастлив, а кто делает вид.

Её машина была маленькой, блестящей, и въехала на парковку слишком уверенно, как будто все остальные машины были бумажными декорациями. Она заехала наперекос, заняв два места сразу. Потом вышла — в кожаной куртке, на каблуках, с тонкой сумкой через плечо — и закурила. Даже не посмотрела по сторонам. Просто щёлкнула зажигалкой, вдохнула и пошла к подъезду, оставив машину как брошенную собаку на углу ковра.

Я помню, как сказал себе вслух:
— Ну и мразь.

Я забыл, каково это — просыпаться рядом с кем-то и не чувствовать тревогу. Забыл вкус утреннего дыхания другого человека, которому ты не противен. Забыл, как звучит фраза «Я по тебе скучала», если она сказана искренне, а не из вежливости, когда ты уже как бы в пути с цветами, и отменять неловко.

Когда она появилась — я не был готов. Но и отказать себе в этом внезапном чувстве тоже не мог. Как человек, который долго голодал, а потом увидел на столе тарелку с супом. Неважно, что в нем — хоть яд. Всё равно ешь.

Познакомились случайно. Я помню это знакомство слишком отчётливо, хотя для неё, наверное, это был один из тех вечеров, когда скучно и хочется кого-то рядом. Я не из тех, кто легко заводит разговоры. Но тогда — получилось. Я не шутил, не выпендривался, не давил. Просто был собой. И она, казалось, принимала это. Мне даже показалось, что я ей нравлюсь. Первые пару недель — почти эйфория. Когда её рука касалась моей — я запоминал тепло. Когда писала «Доброе утро» — сохранял скрин. Как будто кто-то сверху дал мне пробник счастья, по акции. Один на двадцать лет. Наслаждайтесь.

А потом...

Поздним вечером, когда улицы погружались в тишину, а фонари тускло освещали тротуары, пацан в спортивном костюме и бейсболке зашёл в местный магазинчик. Внутри царила полутьма, лишь редкие лампочки над стеллажами мерцали, создавая зловещую атмосферу. Он шёл, не спеша, скользя взглядом по полкам, полным товаров, которые давно потеряли свою привлекательность. Внезапно его внимание привлёк мужчина средних лет, который, казалось, был погружён в свои мысли. Юноша, ловко исценировав столкновение, врезался в него плечом, извиняясь с безразличной улыбкой. В этот момент его рука, как змея, скользнула в карман пиджака мужчины, выхватывая оттуда смартфон. Мужчина даже не заметил пропажу, продолжая свой путь, а воришка, довольный собой, вышел на улицу, где его уже поджидал подельник.
— Как улов? — Спросил тот, прищурившись от любопытства.
— Смотри, какой смартфон удалось украсть. — С гордостью произнёс пацан, показывая блестящий экран.
Друг присвистнул, его глаза загорелись.

Мы сидели рядом на холодном полу в темном погребе Ильича. В помещении не было видно ни зги и воняло плесенью. Мы уже обошли весь погреб в поисках чего-то, что поможет нам сбежать или хотя бы защититься в случае чего, но ничего не нашли. Нас окружали голые каменные стены. Только из щелей люка сверху просачивалось немного света.
Весь запас энергии куда-то делся, и теперь мы просто сидели и пытались придумать хоть какой-то выход, но в голову не лезло ничего, кроме самых страшных картин расправы, подкрепленных воспоминаниями о тех пугалах, что мы видели в поле.
"Неужели и нас так же насадят на кол?" - голова немного кружилась.
- Может, просто попробовать выломать люк? - с каким-то отчаянным безразличием спросил Влад.
- Нет, боюсь, что нас пристрелят раньше, чем мы высунем головы из этого подвала... - ответ был очевиден. Но больше никаких вариантов не оставалось, как и надежд на спасение.
Не знаю, сколько мы уже так сидели. Ужасно хотелось есть и пить. И вдруг люк заскрипел и с грохотом открылся. В проеме показался Ильич с обрезом наперевес.
- Ну что, вы тут не заскучали, кладоискатели мои? - с усмешкой в голосе промолвил он.