Страшилка

Тьма сгущалась в углах комнаты, словно живая, готовая поглотить всё, что осмелится нарушить её покой. Наступала ночь, тихая и густая. Я не спал. Хотя и пытался. Сон не шел, я ворочался уже больше часа, считал ворон, овец, быков... Пока вдруг не почувствовал! Нечто холодное, тяжёлое, чужое. И открыл глаза.

Он лежал на моей кровати.
Откуда он взялся? И почему именно здесь? Вопросы висели в воздухе, как острые ножи. Ответа не было. Только мой страх, липкий и всепоглощающий.

Его бледное неподвижное лицо, обращённое к потолку, казалось высеченным из мрамора. Глаза мертвеца были закрыты, но я чувствовал чье-то незримое совсем не мёртвое присутствие.

Полина, самобытный дирижёр, стояла посреди уютной кухни, где ещё витал аромат прошедшего обеда. Её руки, ловкие и привыкшие к домашним хлопотам, собирали с обеденного стола последние отголоски трапезы — пустые стаканы и тарелки, хранящие следы вкусовых наслаждений. Затем она направилась к раковине, где под струями тёплой воды, очищая кухонную утварь, мыла посуду.

Но истинное волшебство должно было начаться чуть позже, когда в её руках оказались тубы — эти изящные, миниатюрные тюбики с красками, содержащие в себе не просто кремы, а палитру вкусов и ароматов, предназначенных для украшения торта. Сегодняшний шедевр требовал не просто красоты, но и математической точности в цветовой гармонии. Задача Полины была амбициозна: украсить торт, используя пять ярких кремов — алый красный, глубокий синий, солнечный жёлтый, таинственный фиолетовый и свежий зеленый — таким образом, чтобы ни один цвет не повторялся по горизонтали, вертикали или в пределах одного ряда. Это было похоже на игру в крестики-нолики, но с оттенками вкуса, где каждая клетка должна была быть уникальной.

Впервые я заметил это на экране телефона — мимолётная, почти неуловимая волна искажения прошла по изображению, когда я просматривал новости перед сном. Списал на усталость глаз. После двенадцатичасовой смены на заводе они и не такое показывают.

Утром мой старенький чайник дольше обычного доводил воду до кипения. Секунд на тридцать, не больше. Я бы и не обратил внимания, если бы не смотрел на часы, ожидая, когда можно будет выключить эту громыхающую рухлядь. Опаздывал на работу, чертыхнулся, залил кипяток в термос и выскочил из квартиры.

Наш город — унылый промышленный муравейник где-то в трёхстах километрах от Москвы. Ни туристов, ни достопримечательностей. Обычные многоэтажки, обычные улицы, обычная жизнь. Я работаю оператором станка на заводе, изготавливающем детали для автомобилей. Работа монотонная, отупляющая, но стабильная. После развода с Аней это было всё, что у меня осталось — стабильность.

Дверь не открылась, а скорее растворилась, пропуская его в иное измерение. Ещё мгновение назад он стоял в полусумраке своей комнаты, ощущая привычную тяжесть бытия, а теперь его окутал аромат полированной древесины и тонкий запах масляных красок. Он оказался в художественном салоне, месте, где время застыло в изящных рамах.

Его взгляд, привыкший к утилитарности повседневности, проходился по стенам, увешанным полотнами, по страницам древнего фолианта. Но его цель была иной, более земной. Он приблизился к витрине, где среди изысканных безделушек и антикварных украшений покоился предмет его поиска — мобильный телефон. Его корпус, гладкий и холодный, обещал связь с внешним миром, с теми, кто ждал его возвращения. Да, если бы. Хотелось бы верить, что он ещё кому-то был нужен. Рядом, верный спутник, лежал аккумулятор, источник жизни для этого электронного сердца.

С ловкостью извлёк оба предмета из витрины. Аккумулятор, маленький, но мощный, был вставлен в телефон с тихим щелчком, словно ключ, отпирающий запертую дверь. Затем его взгляд упал на пол, где, забытое, лежало зарядное устройство — нить, связывающая его с источником энергии.

За окнами магазина искрами рассыпались по мокрому асфальту апельсиновые блики фонарей. Ночь окутала Красную аллею плотным, бархатным покрывалом, лишь редкие прохожие нарушали её безмолвие. Небольшой магазинчик, примостившийся между вторым и четвёртым углом, был крохотным островком света в этом океане темноты. Внутри, за прилавком, стоял Алекс, его светло-русые волосы мягко отражали тусклый свет лампы.

— У моего деда в подвале несколько саркофагов, видимо, для себя и друзей. — Шутил он, пытаясь разрядить напряжённую атмосферу.
Его друг и по совместительству сменщик, Рон, скрестил руки на груди, взгляд был полон беспокойства.
— Как твои отношения с двоюродным братом? — Поинтересовался, но голос звучал глухо в тишине магазина.
Алекс выдохнул, его плечи опустились.
— Он меня с детства ненавидит. — Признался он, и его обычно беззаботное лицо приобрело серьёзное, почти мрачное выражение. — Мы с детства не ладили, и, недавно я заметил, что в доме небезопасно. Дед слеп, как крот, он ничего не замечает, считая, что я преувеличиваю. За семейным столом у чая был горьковатый привкус. Вода, лимонад, соки — все они горькие на вкус.

День рождения Дианы начался с предвкушения, сладкого, как заварной крем. Воздух в их уютной квартире был пропитан ароматами мяса по-французски, пикантной курицы с морковью по-корейски, нарезного хлеба с чесноком, закусок с салями и свежестью весеннего салата. Сын, маленький Кристиан, с восторгом разглядывал вкусный праздничный торт, а Сэм, её супруг, с улыбкой наблюдал за ними. Но настоящим сюрпризом, который Диана держала в секрете, был лотерейный билет. Один миллион долларов. Она достала его дрожащими от радости пальцами и показала им. Глаза Сэма расширились от неверия, а мальчик захлопал в ладоши, не понимая всей значимости момента. День был идеальным, наполненным смехом, любовью и предвкушением будущего.

Но вечер принёс с собой тень разочарования. Женщина, умываясь в ванной, услышала подозрительный шум за дверью. Выйдя, она застала Сэма, роющегося в её сумочке. В его руке, сжатый в кулаке, был тот самый лотерейный билет.
— Что ты делаешь? — Её голос прозвучал недоумённо, развиваясь эхом в пустом холле.

Он зашёл в подъезд, и воздух тут же сгустился, пропитавшись запахом петрикор. Узкие, выцветшие ковры, некогда, возможно, яркие, теперь лишь тускло намекали на былое великолепие, поглощённые временем и бесчисленными шагами. Впереди, на противоположной стене, двойные ряды безликих солдат, стояли серые и синие почтовые ящики, каждый со своей историей, запертой внутри. Свернув вправо, он приблизился к лифту. Двери, скрипнув, неохотно разъехались, открывая взору тесную кабину, пропахшую металлом и чьим-то забытым парфюмом. Поднявшись на двенадцатый этаж, он вышел в коридор, где стены были украшены красивыми, живописными картинами. Но даже в их красоте сквозила какая-то печаль, когда австралийские художники пытались запечатлеть ускользающую реальность, обречённую на забвение. На небольшом, высоком и узком столике круглой формы, словно одинокий в своём единстве, стояла статуэтка из сплава алюминия, её холодный блеск отражал тусклый свет.

Лязг металла пронзил тишину, когда ключ был вставлен в замок. Двойной поворот, и дверь распахнулась, впуская его в мрачную квартиру.

Холодный, промозглый воздух пронзил лёгкие Эмили, когда она, шатаясь, выбралась из такси. Последние отголоски корпоративного веселья растворились в ночной мгле, оставив после себя лишь смутное ощущение тревоги. Внешность водителя ускользнула из памяти, как дым, оставив лишь ощущение чужого, незнакомого присутствия. Вместо привычного уюта родного дома, её встретил удар обухом по голове — тупой, сокрушительный, обрушившийся на затылок с силой молота.

Очнулась она на холодном, пыльном полу. Стены, обшарпанные и покрытые плесенью, дышали сыростью и запустением. Лунный свет, пробиваясь сквозь грязные, заколоченные окна, выхватывал из темноты призрачные очертания мебели, покрытой вековой пылью. Заброшенный дом из игры червонных теней. Маньяк, чьё лицо она так и не увидела, запер её в оковах тлена.

С трудом Эмили приподнялась, ощущая тупую боль в голове и ноющую слабость во всём теле. Каждый вдох наполнял лёгкие запахом гнили и сырости. Она огляделась, пытаясь осмыслить происходящее. Подвал. Мрачный, сырой подвал, где царил полумрак. В дальнем углу виднелся высокий, покосившийся стеллаж, уходящий куда-то в темноту потолка. На его вершине, словно насмешка, покоилась старинная шкатулка. Но как до неё добраться?

Лобби мотеля «Тихая гавань» утопало в мягком, солнечном свете, пробивающемся сквозь плотные рулонные шторы. В центре этого уютного местечка, словно драгоценный камень, располагалась глубокая, бархатистая лежанка тёмно-фиолетового цвета. На ней, свернувшись в тугой клубок, мирно посапывал одноглазый пятнистый кот. Его единственный глаз, виднеющееся ярко оранжевое пятно, прикрытое тёмным веком, казалось древним амулетом, похожий на зрачок Саурона.

По обеим сторонам от лежанки стояли изящные столики из тёмного дерева. На них, словно миниатюрные алтари, возвышались небольшие вазочки с увядающими цветами, их лепестки уже начали терять свою красоту, напоминая о быстротечности времени. Рядом с ними, на фарфоровых блюдцах, покоились пустые чашки, хранящие последние капли утреннего кофе или вечернего чая. Справа от столиков, сверкая хромированными деталями, возвышалась кофемашина, её молчаливое присутствие обещало тепло и бодрость. А в дальнем углу стоял торговый автомат с жвачкой, без блестящей обёртки, все помнят эти большие круглые шарики, которые оставались манящими в этой атмосфере умиротворения, правда, по пути к отсеку, один из них мог застрять, самым нелепым образом.

Утро в старой панельке всегда начиналось с привычного скрипа и лязга, но последние дни принесли с собой нечто новое. Ремонт лифтов, долгожданный и, казалось, бесконечный, наконец-то завершился. Новые, блестящие кабины, с гладкими кнопками и мягким освещением, были инновационными в обветшалом подъезде. Аня, как обычно, спешила на работу, нажимая на кнопку вызова. И тут она заметила за стеклом кнопки, там, где раньше была лишь глухая стена, теперь открывался вид на шахту. Неприглядную, но завораживающую. Конструкции, стены, ползунки с тросами и лебёдками, ведущими куда-то вниз, в темноту. И кирпичная кладка, старая, местами потрескавшаяся, хранящая тайны десятилетий. Но не это привлекло её внимание. Сквозь шум города, через гул проезжающих машин, доносился странный ритмичный стук. Стук, который казался неестественным, чужеродным. Он исходил откуда-то из глубины шахты, из той самой темноты, куда уходили тросы и перетягивающаяся снизу вверх лебёдка. Сначала девушка списала это на остаточные звуки ремонта, вибрацию новых механизмов. Но стук не прекращался. Он был настойчивым, методичным, словно кто-то отбивал ритм.

В тот день, стоя у кнопки вызова, Аня прислушалась. Стук был не хаотичным. Он имел определённую последовательность, отбивающий для ушных раковин ритм. Короткие и длинные удары, недолгие паузы, но звук оставался цикличным, как по очерёдности, из повторяющихся нот. Это было похоже на азбуку Морзе.