Порождение

Я был порождён, как бывает порождён любой ребёнок своей матерью, но только я томился последние месяцы своей жизни не в уютных женских чреслах человеческой самки. Меня породила Мать - огромная, склизкая туша с множеством вагин, ртов и клоак. Она пахла парным молоком. Вкуса не было, был лишь запах. Вкус заменяла масса, по консистенции напоминающая наваристые сало и гной. Материнский вкус, материнский гной. Максимум её любви, что она могла дать своим новородкам, своим грудникам, что неуклюже извивались на её туловище, принимая причудливые позы, обильно истекая зеленоватым густым меконием прямо в ту дыру, из которой только что вылезли.
Это и было рождение, минута в которую я смог преодолеть силу натяжения глазных корок, разорвав их с резким звуком "крек" и увидеть, как сотни подобных мне, моих братьев и сестёр, судорожно разгиная конечности и конвульсивно их сгиная обратно ползут, чем-то напоминая уховёрток в одну единственную и правильную сторону. Где-то сзади послышался влажный чвакующий звук - это следом за тонкой пуповиной вышел послед. На тонкой ниточке из кожи и сосудов, всё ещё наполняемых моей и материнской кровью, из влагалища багровея и лиловея выбиралась плацента, перемолотая всеми сужениями вульвы Матери. Она нависла надо мной мироточащей сукровицей стеной, заслонила от взгляда пристальных глаз роженицы и следовала далее.
И мы ползли, ведомые первобытным инстинктом, банальным "поисковым" рефлексом, пробирались сквозь набухшие отростки, что лупили новорождённых до крови, до плоти, сквозь застывшие наросты бледной субстанции, то тут, то там лежащей крупными блямбами по туше, сквозь саму площадь Матери. Нас вёл он – запах того единственного, что не вызывало отвращения, это было не сало и то было не гной. Сладкая, манящая нота, не приторного молока, не смегмы, а его. Молозиво. Единственная суть, единственное ведущее и желанное. Суставы скрипели, мышцы натягивались до боли и скрежета, конечности елозили, разбрасывая брызги каши из выделений Матери и вперёдползущих – мы двигались. Я двигался.
Запах становился ярче, пробираясь из-за волосатого холма очередного её лона. И раздвигая её волоски один за одним мы выползли в углубление туши - Мать рокотала. Молозиво не пахло, оно разило из центра, прикрытого двумя половыми губами. Первые, что шли, липко раздвигали их, буднично пробираясь внутрь, утопая в этой половой плоти, но продолжали, скрываясь там с головой. Вскоре вся эта лобковая низина полнилась от очередей моих нескончаемых сиблингов, цель коих нещадно всасывала в себя весь этот поток младенческой биомассы, наблюдаемой матерью со своего величественного роста.
Наши ряды редели, но не заканчивались. Тысяча сменялась миллионом. Наши тела крепли, кожа наливалась здоровым розовым багрянцем, движения становились осознанным хаосом, напоминая теперь майского жука, а затылочные мышцы делали неуверенные попытки акта поднятия головы. Мы крепли, постигая этот внешний мир. Но мы были предназначены иному, влажному, внутреннему, тому, что инстинктивно тянет обратно внутрь, когда в полуночные часы меланхолии принимаешь позу младенца в надежде на будущее, но сам в это время жаждешь воссоединения с внутренностями Матери, с её утробой.
Очередь приближалась, череда голов и задниц передо мной становилась меньше, утопая в хлюпающем звуке не то наслаждения, не то агонии. Молозиво было близко и его аромат смог утопить в себе всю вонь выделений туши и всю грязь наших тел. Впереди осталось двое. Первый протянул свою маленькую ручку, раздвигая огромную набухшую губу, другой рукой подтянул тело ближе, уткнулся лицом в влагу и оттолкнулся со всей силы, проталкиваясь внутрь, медленно погружаясь в эту пульсирующую тесноту, с чмоканьем раздвигая собой складки плоти, пока его пятки, покрытые засохшей первородной смазкой, не исчезли в черноте щели. Второй был крупнее, но бледен, его кожа лоснилась лиловыми разводами лопнувших капилляров. Он не стал медлить и даже не коснулся руками, а прильнул макушкой и судорожно дёргая конечностями стал протискиваться внутрь, с хрустом вывернув ключицы под немыслимым углом, а затем, извиваясь всем тельцем исчез. Щель сомкнулась за ним так плотно, что выжала наружу струйку молозива, смешанного с прозрачной слизью, что попала мне на лицо.
Оглушающий запах заполнял узкие отверстия моих хоан, оседая липкой плёнкой на языке, который я только-только начал ощущать, как отдельный орган. Это стало сигналом, сигналом к движению, к моей очереди. И я двинулся. Руки сами потянулись к влажной, сочащейся полупрозрачной белёсой жидкостью щели, к горячей плоти, пальцы сами раздвинули упругий валик половых губ, пропитываясь их соком, ощущая каждый сантиметр набухшей ткани. Я не полез теменем вперёд, нет, что-то во мне, едва окрепшее сознание, требовало видеть, и я видел, погружая лицо медленно, позволяя липкой плоти обволакивать сначала подбородок, затем губы, ноздри... Молозиво вязкой субстанцией заполнило каждое отверстие, от его концентрированного вкуса свело скулы, а глаза закатились в ощущении сравнимым только с многочасовым оргазмом. Тело следовало за головой само, подсасываемое Матерью, подталкиваемое единым усилием мышц, что, напрягаясь чрезмерно, до боли, продавливая меня внутрь, где теснота сокращалась, сжималась и принимала меня, проводя через каждую складку, ровно через которые я недавно проходил, но наружу. Новая утроба была тепла, она сжималась вокруг моей грудной клетки с силой, что я слышал, как трещат ещё не окостеневшие рёбра, и в этом сладком обволакивании послышалась пульсация, постоянный, убаюкивающий гул: "Тум-тум-тудум". Мои ноги дёрнулись в последний раз и нечто горячее и скользкое сомкнулось над моими пятками, отрезая свет, воздух и саму память. Я вновь был в Матери и Мать ритмично сокращаясь продвигала меня глубже. Постепенно я перестал ощущать вкус молозива, перестал ощущать лишние звуки, лишние мысли – всё лишнее, что не имело значения. Осталось только плотное обволакивающее тепло утробы, в которое я добровольно вернулся. И...

Ровно в четыре часа утра...
Мамочка...
Съела меня.