Страшилка

Рейчел жила в мире, где музыка была единственным, что ещё отзывалось в душе. После гибели матери дом опустел, а отец, вечно уставший и молчаливый, подобно фантому растворился в своих ночных сменах. Девочка, восьмиклассница с мягкими чертами лица и неуверенной походкой, прятала одиночество за мешковатой одеждой, лишним весом и наушниками, из которых звучал голос Питера Оливерса — фронтмена группы «Floorplan». Его песни стали для неё чем-то большим, чем просто звуком — они были спасением, ниточкой, удерживавшей её от бездны.

Концерт в «Hotter Spruts» был для Рейчел событием, к которому она готовилась неделями. Толпа, свет, гул басов — всё слилось в один пульсирующий поток восторга. Но в какой-то момент, когда выступление подходило к кульминационному завершению, она потеряла из виду подругу Кристи, и, охваченная паникой, выбежала наружу. Наверное, Крис куда-то отошла? Её подруга полвечера говорила про какого-то парня, который ей понравился. Неужто она сейчас с ним? Серьёзно? Она бросила её здесь совсем одну?

Глава 1

Это был прохладный вечер в конце апреля, на западе догорал алый закат, окрашивая небо у горизонта в цвета пламени, а выше - в глубокий синий. Сумерки постепенно опускались на коттеджный посёлок "Приречье", расположенный на берегу реки Дон, примерно, в двадцати минутах езды от центра Ростова. Это был жилой массив, состоящий из одно- и двухэтажных домов, построенных в американском колониальном стиле и утопающих в зелени улиц, с аккуратными белыми заборчиками из дерева. Все дороги были асфальтированы и имели тротуары и уличное освещение. На современной детской площадке с прорезиненным покрытием, удобно разделённой по возрастным группам (горки и песочницы - для малышей, игровые конструкции и футбольное поле - для детей постарше), трое двенадцатилетних подростков развлекали себя, рассказывая друг другу страшные истории. Главным заводилой в компании был Артемий - мальчик со светлыми, цвета льняного волокна, волосами с серебристым матовым оттенком, и овальным лицом с аккуратным носом, тонкими губами и широко расставленными небесно-голубыми глазами. Одет он был в оранжевую рубашку в вертикальную чёрную полоску и тёмные подвёрнутые джинсы. Его более тихого друга звали Мартин, у него были чёрные, цвета смоли, волосы с лёгким серебристым оттенком, и угловатое лицо с высокими скулами, точёным подбородком и миндалевидными глазами цвета тёмного янтаря. Одет мальчик был в пепельно-синюю джинсовую куртку поверх бордовой водолазки и чёрные джинсы. Единственную в компании девочку звали Камилла, одета она была чёрную футболку, надетую поверх лонгслива в чёрно-белую полоску, и синие джинсы с завышенной талией. Её тёмно-каштановые, цвета горького шоколада, волосы с серебристым отблеском были подстрижены в стиле "пикси" и падали на бледное, с оттенком фарфора лицо с высоким лбом, прямым тонким носом, тонкими губами и миндалевидными васильково-голубыми глазами.

Дело было в стародавние времена, село, в котором эта история произошла, давно уже исчезло с карты, только бабушки внукам эту страшилку рассказывают.

Стояла в том селе заброшенная церковь. Годами разрушенная и людьми забытая. Не любили её, боялись. Что творилось в ней, одному богу известно, а люди обходили строение стороной. Вот только детское любопытство неистребимо. Сговорились однажды два друга, мальчишки лет семи-восьми, узнать, что там внутри интересного. Взяли лопату и отправились подкоп делать. А за ними младший брат одного из них увязался: возьмите да возьмите, а не то родителям расскажу! Ну, делать нечего, взяли.

Обошли церковь кругом, нашли подходящее место и начали копать. Долго вести подкоп не пришлось, вскоре лопаты провалились в черноту подвала. Мальчишки спустились туда, ничего не увидели и решили позже с огнём прийти.

Не вздумайте считать, Элиот, что я окончательно сошел с ума - у многих найдутся предрассудки похлеще моих. Почему вы не смеетесь над дедом Оливера, который отказывается ездить в автомобиле? В конце концов, если я ненавижу это поганое метро, то это касается лишь одного меня, а кроме того, если разобраться, то мы добрались сюда гораздо быстрее на такси. Ведь если бы мы не взяли машину, то нам пришлось бы ковылять пешком сюда от самой Парк-стрит.

Я знаю, что стал гораздо более нервным с тех пор, как вы в последний раз видели меня в прошлом году, но только не спешите с выводами о каком-то клиническом заболевании. Бог свидетель, тому было немало причин, и мне еще повезло, что я и в самом деле не лишился рассудка. Почему третья степень? Надо же, раньше вы не были таким любопытным.

Ну что ж, раз вы настаиваете, что должны узнать обо всем, у меня нет причин возражать. Возможно, вы просто обязаны это делать, ибо разве не вы, едва услышав о том, что я перестал бывать в Художественном клубе и начал сторониться Пикмэна, как встревоженный родственник, принялись бомбардировать меня своими письмами? Сейчас же, когда этот человек исчез, я все же изредка заглядываю в клуб, хотя нервы мои, надо признать, уже далеко не те, что были прежде.

Холодный, промозглый воздух пронзил лёгкие Эмили, когда она, шатаясь, выбралась из такси. Последние отголоски корпоративного веселья растворились в ночной мгле, оставив после себя лишь смутное ощущение тревоги. Внешность водителя ускользнула из памяти, как дым, оставив лишь ощущение чужого, незнакомого присутствия. Вместо привычного уюта родного дома, её встретил удар обухом по голове — тупой, сокрушительный, обрушившийся на затылок с силой молота.

Очнулась она на холодном, пыльном полу. Стены, обшарпанные и покрытые плесенью, дышали сыростью и запустением. Лунный свет, пробиваясь сквозь грязные, заколоченные окна, выхватывал из темноты призрачные очертания мебели, покрытой вековой пылью. Заброшенный дом из игры червонных теней. Маньяк, чьё лицо она так и не увидела, запер её в оковах тлена.

С трудом Эмили приподнялась, ощущая тупую боль в голове и ноющую слабость во всём теле. Каждый вдох наполнял лёгкие запахом гнили и сырости. Она огляделась, пытаясь осмыслить происходящее. Подвал. Мрачный, сырой подвал, где царил полумрак. В дальнем углу виднелся высокий, покосившийся стеллаж, уходящий куда-то в темноту потолка. На его вершине, словно насмешка, покоилась старинная шкатулка. Но как до неё добраться?

Вонь стояла неимоверная. Смесь гнили и мочи, от которой передёргивало. Игорь поморщился, стараясь дышать через рот. Хуже всего было то, что он уже привыкал. Чёртов подвал стал его домом, клеткой, могилой – всем сразу.

Три недели назад всё было иначе. Обычный кишинёвский вечер, пиво с друзьями в «Ла Плэчинте», разговоры о бабах и ценах на газ. Потом – темнота, удар по голове и вот это. Подвал.

Он огляделся. Полумрак, сырые стены, поросшие плесенью. В углу – ржавая труба, к которой он прикован цепью. Больше ничего. Кроме Него.

Он всегда был там, в тени. Сначала – просто силуэт. Потом Игорь начал различать детали: высокий, худой, лицо скрыто капюшоном. Но глаза... Эти глаза он видел даже в темноте. Холодные, пустые, как у мёртвой рыбы.

Холод пробирал до костей, несмотря на липкую, обволакивающую теплоту крови. Она лежала на каменном полу, вязком от багровой жижи, и каждый вдох отзывался острой болью в боку. Глаза, затуманенные шоком, медленно фокусировались на окружающем кошмаре. Подвал. Сырой, пропахший тленом и железом. И тела. Много тел, расположенных в каком-то жутком, симметричном порядке. Ритуально убитые. Рядом, в неестественной позе, застыла женщина. Ее шея была перерезана от уха до уха, а застывший взгляд устремлён в никуда. Она помнила её. Видела в городе, в кафе, с ребёнком. Теперь её глаза были пустыми колодцами, отражающими лишь мрак этого места. Внезапно, как удар молнии, пришло осознание. Она должна была быть одной из них. Жертвой. Но что-то пошло не так. Может, сопротивлялась слишком отчаянно? Может, ритуал дал сбой? Неважно. Главное — она жива. Пока. Притворившись мёртвой, она замерла, стараясь контролировать дыхание и биение сердца. Каждый звук, каждый шорох отдавался гулким эхом в её голове.

Следующим утром Диана, несмотря на почти бессонную ночь, проснулась рано. Сон больше не приходил, и девушка нехотя встала с постели и направилась в ванную, чтобы умыться. От зрелища, открывшегося ей там, кровь Дианы застыла в жилах: на белом кафеле стен проступили кровавые отпечатки человеческих ладоней. На зеркале так же багровел алый отпечаток.
- Миша! - Охваченная ужасом, крикнула девушка.
Сбросив с себя остатки беспокойного сна, Михаил прибежал на её крик. Увидев происходящее в ванной, он решительно сказал:
- Так, я вызываю полицию.
Диана молча кивнула.
Прибывший на место наряд полиции был удивлён не меньше, чем хозяева дома. Выслушав показания Дианы и Михаила, полицейские не смогли найти логичное объяснение происходящему, поэтому было принято решение отправить образцы крови на анализ ДНК.

– Да, над этим мразь особо постаралась.
Сказал Козырьков, глядя на до ужаса искромсанное тело Толика. Убийца бросил его недалеко от указателя на Лосиный остров.
– И за что он его так?..
Спросил Козырьков у Бакиева.
– Ну, а сам не видишь? Стон айленд, адидас, в анальном отверстии перочинный ножик по толстую кишку, во рту грязь и сигареты. Явно был гопник. Как его там?
– Анатолий Петренко. 17 лет. Жил в Люберцах, держал южную часть городка, с Солнцевской шпаной хорошо знаком. Наркоман и алкаш. Но зато мастер спорта по боксу и кандидат в мастера по самбо.
– 17 лет? Он выглядит на все 20! Боксер, еще и подкаченный. Даже не представляю себе, с каким зверем нам предстоит встретиться. Ладно, хрен с этим зверем. Осмотри местность вокруг, может, найдешь что.

Я не прошу и не смею просить доверия читателей к чрезвычайно странной истории, которую сейчас расскажу. Действительно, надо быть дураком, чтобы допустить, что кто-либо поверит действительности факта, когда я сам готов сомневаться в том, что видел собственными глазами. А между тем, я в здравом рассудке и не в бреду. Но завтра я должен умереть, и я хочу облегчить мою душу... Моя задача представить читателям целый ряд простых фактов из будничной жизни без всяких с моей стороны комментариев. В сложности эти случаи ужасали, измучили, уничтожили меня. А между тем, я и не стараюсь их осветить... Для меня они были безусловно ужасны, многим они покажутся не так страшными, другим просто глупыми и смешными... Со временем, может быть, найдется ум более спокойный, более логический и менее раздражительный, чем мой, и низведет их до степени самого обыкновенного и натурального факта, все может быть.

С раннего детства я отличался гуманностью характера. У меня сердце было такое нежное и чувствительное, что я скоро сделался игрушкой своих сверстников. Особенно я отличался любовью к животным, и родные позволяли мне иметь чуть не целый зверинец любимцев. Я проводил почти все свое свободное время с ними, и для меня не было большей радости, как кормить и ласкать их. Эта страсть возрастала с годами и не оставила меня даже тогда, когда я стал взрослым человеком. Мне нечего объяснять моих чувств к животным - те, кто был привязан когда-либо к умной и верной собаке, поймут меня и без пояснений.