Страшилка

Меня зовут Марк Варди. В Грейс-Крик говорят, что у меня взгляд человека, который заглянул в бездну и заставил её моргнуть первой. За плечами пятнадцать лет в убойном отделе большого города, прежде чем я перебрался в это тихое захолустье, надеясь на покой. Но покой здесь пахнет сырой землей и формалином.

Я не верю в монстров из сказок. Я верю в монстров, которые носят выглаженные рубашки и здороваются с вами по утрам. Моя работа — находить их ошибки. Но тот, кого мы ищем сейчас, ошибок не совершает. Он оставляет послания.

Часть 1: Симфония застывших криков

Ноябрь в Грейс-Крик — это время, когда туман становится настолько густым, что в нем можно захлебнуться. Звонок раздался в три часа ночи. Громкий, резкий, как выстрел в пустой комнате.
— Варди, это старая лесопилка на окраине, — голос шерифа Блейка дрожал. — Тебе лучше приехать. И... возьми с собой что-нибудь крепкое. Для нервов.

‎Они нашли её в канаве за заброшенным сараем. Голубая глина была странной, холодной и влажной, почти светилась в тусклом свете. Петя осторожно раскатывал её между ладоней, Ваня — хотел выхватить, схватить весь кусок себе.
‎‎— Дай мне! — рявкнул Ваня, держа руку над глиной.
‎— Нет! — Петя отдёрнул руку. — Это моё!
‎
‎Толчок. Глина выскользнула и упала на траву, расплющившись холодным слоем.
‎‎Ваня наклонился, схватил Петю за плечо. Петя отпрыгнул, но пальцы Вани зацепились за его рубашку. Лицо Пети побагровело, губы сжались. Он толкнул Ваню в грудь — сначала мягко, потом сильнее. Ваня упал на спину, но тут же с криком вскакивал, пытаясь вернуть контроль.‎
‎— Отойди! — Петя дёрнулся, но Ваня схватил его за руку и потянул к земле.
‎

Что если жизнь не сломана окончательно?
‎Что если ещё можно что-то подправить, чуть подкрутить, вернуть на правильную траекторию?
‎Не себя. С собой он уже всё понял. Слишком поздно.
‎
‎Он понял это не сразу. Не в один день. Скорее, это было похоже на медленное оседание почвы. Сначала пропали ожидания. Потом планы. Потом появилось странное ощущение, что он живёт не вперёд, а вбок. Делает шаги, но не приближается ни к чему важному.
‎
‎Он не стал психологом, хотя когда-то читал Юнга ночами и выписывал фразы в тетрадь.
‎Не стал отцом. Каждый раз находились причины. Не время. Не с кем. Не сейчас.
‎Не стал тем, кем хотел быть, потому что всё время выбирал безопасное «потом».
‎‎Зато стал человеком, который слишком хорошо помнил все моменты, когда можно было вмешаться и не вмешался.
‎

‎Он всегда говорил, что мотоцикл — это честно. ‎Без ремней, без стекол, без подушек безопасности. Либо ты жив, либо ты уже не нужен.
‎
‎Ночь была липкая, город лежал под колесами, как усталый пес, которому давно перестали чесать за ухом. Фонари тянулись желтыми кишками вдоль дороги, асфальт блестел, будто его только что вылизали. Он ехал быстро, не потому что спешил, а потому что стоять на месте было хуже. Мотоцикл урчал под ним низко и уверенно, как зверь, который знает, что хозяин сегодня не сомневается.
‎
‎Он не пил. Это было принципиально.
‎Он не был сумасшедшим. По крайней мере, до этой ночи.
‎
‎Человек вышел из темноты внезапно. Не выбежал, не бросился, а именно вышел, как будто дорога была его домом. Серый силуэт, неловкий шаг, приподнятая рука. Возможно, он хотел остановить машину. Возможно, просто проверял, жив ли мир.
‎

Мой сосед похож на рыбу, и эта мысль не даёт мне покоя. Я понимаю, как это звучит. Я и сам пытался смеяться над собой: сравнение нелепое, детское, недостойное взрослого человека. Но чем дольше я живу рядом с ним, тем труднее отмахиваться. Есть сходства, которые нельзя свести к случаю, как ни старайся.

Он живёт напротив, в такой же как и у меня однокомнатной квартире. Ему 70 лет, может, больше - лицо всё в морщинах, складки кожи свисают, добавляя ему схожести с рыбой-каплей и неестественно прикрывая шею.

Глаза. Нет, не выпученные, да и без выразительной черты, но всё же "стеклянные". Смотрят долго и куда-то за тебя, не выражая ничего, что я бы мог понять. Я привык, что взгляд - всегда вопрос, просьба, желание ответа, интерес. Его же взгляд был пуст. Свободен от эмоций. Абсолютно не содержателен. Сначала я списывал это на его возраст, но никогда в редкие разговоры со мной или с другими соседями - его взгляд не менялся. И, что хуже всего - всегда это был долгий взгляд.

- Никогда не нравилось тащиться осенью, да ещё и вечером, - она посмотрела на серое небо, недовольно прижав уши. - Без того мрачное место, так ещё и холодает.
Морни вскинула бровь и слегка скривила ухмылку.
- «Холодает»? Полиняла, что ли?
- Прекрати. - Фэй закатила глаза и фыркнула. Ей не нравилось это место. Во всём Понитауне эти руины считались дурным и тëмным прибежищем несчастий, с отголосками страшного прошлого. Отголоском страшной тёмной эпохи. - Впрочем, подруг не выбирают. И может, ты скажешь уже зачем мы сюда притащились?
- А партнёров по кексу? - Морни прыснула от смеха и упала на пожухлую грязно-жëлтую траву. - Видела ту зеленоватую новенькую с палкой от вишни?
- Мне она неинтересна. Опять ты начинаешь?
- Да я не об этом. Мне просто хочется посплетничать.
- Ну почему именно здесь, а не у тебя или у меня дома? В теплоте и уюте.
- А дома было бы не до сплетней.
- Ты ужасна!

Жил-был мужик да баба, у них было два сына. Пришла солдатчина, забрили старшему сыну лоб и угнали далеко-далеко, а другой брат охотой нанялся и пошел в солдаты. "Кто нас кормить станет?" - говорит старуха, озлобилась на меньшего сына и прокляла его навеки. И случилось так, что оба брата попали в один полк, жили они согласно, хорошо.

Вот меньшой прослужил год, другой, заболел и помер. Схоронили его как следует. Ночью приходит мертвый брат к живому и говорит:
- Братец, проснись!
Тот испугался.
- Не бойся! Я не даром. Помнишь, как нанялся я в охотники, в те поры меня мать прокляла, и теперь меня земля не примает. Так вот что, братец! Отпросись в отпуск да умоли матушку, чтоб простила меня, коли умолишь ее, добром тебе заплачу: станешь жениться - вспомянешь меня!

Мертвая тишина, воцарившаяся после исчезновения Лизы, была самым страшным звуком. Чердак превратился в могилу, где лишь трепетал едва уловимый, ледяной воздух. Марк и Хлоя, оставшиеся вдвоем, стояли, как две статуи, скованные страхом и абсолютным отчаянием. Кровавые отметки на их фигурах казались ярче, словно напоминая о неминуемом конце.

Черная пустота в центре игрового поля пульсировала, будто сердце монстра, и казалось, что она тянет к себе остатки света, оставляя лишь мрак. Шепот, который до этого звучал как зловещий хор, теперь превратился в один низкий утробный звук, который проникал в самое нутро, вызывая дрожь и тошноту.

«Мы... мы не можем...» – прошептала Хлоя, ее голос был едва слышен, словно последний вздох. Она посмотрела на Марка, ее глаза были пустыми, как у куклы. – «Я больше не чувствую... ничего. Только холод».

Чердачное помещение, казалось, сжалось вокруг них, как тиски. Воздух стал густым и холодным, пропитанным запахом сырости, плесени и чем-то еще... чем-то едким, напоминающим запах гниющего мяса. На поле, где раньше были лишь тусклые символы, теперь разворачивались сцены, вызывающие тошноту: крошечные, но отчетливые изображения черепов, обнаженных костей и извивающихся червей.

Лиза чувствовала, как слабеет. Кровавая клякса рядом с ее фигуркой пульсировала, и казалось, что сама жизнь покидает ее. Боль в голове становилась невыносимой, словно кто-то пытался вырвать из ее черепа воспоминания.

«Я... я не могу больше», – прошептала она, опускаясь на пол. – «У меня голова раскалывается. Я чувствую... будто меня высушивают».
«Держись, Лиза!» – Марк попытался поддержать ее, но сам был на грани. Его фигурка, как и фигурка Хлои, тоже была отмечена кровавыми кляксами. Он чувствовал, как его силы медленно истощаются, как кровь становится более холодной, а пульс – более слабым.

Тишина, оставшаяся после исчезновения Сэма, была оглушительной. Она давила, заставляя сердце колотиться в горле. Лиза, Марк и Хлоя стояли, скованные страхом, не в силах произнести ни слова, не в силах пошевелиться. Пыльный луч солнца, казалось, потускнел, а тени на чердаке еще сильнее сгустились, приобретая очертания чего-то хищного.

Наконец Марк, превозмогая дрожь, произнес: «Мы... мы должны уходить. Сейчас же». Он протянул руку, чтобы схватить Лизу, но та отшатнулась, ее взгляд был прикован к игровому полю. Узор на пергаменте, казалось, пульсировал, а символы на нем начали медленно светиться тусклым болезненным светом. Черный круг в центре стал более выраженным, словно бездонная пропасть.