Двоеродник

Только одних знаний для такого пути мало. Требуют темные силы проведения обрядов, и самый последний из них, венец всему - рождение в духе. Чтобы связи с миром божьим и человечьим окончательно разорвать, должен человек святотатство совершить. Приносят тогда требу крови на иконе, молятся нечистому, встав коленями на Святое Писание, или иную мерзость творят. С того мига, как богохульство такое страшное сотворено - пути назад ему нет, навеки душа очернела. Из таких выходят порчельники да ведьмы, что род свой на семь колен вперед проедают, и дети у них часто рождаются порченными. Тяжкая участь ждет и самого наученного, и потомство его.

Но нет доли страшнее и чернее, чем у колдуна двоеро́жденного или, по-народному, двоеро́дника. Не путайте его с двоеду́шником, в чьем теле две души теснятся. Двоеро́дник же дважды на свет явлен: через грех и нутро материнское в мир душа его пропущена. Таковыми только рождаются, и становятся они наказанием и для матери наученной, которая становится первой жертвой, и для того, кто ее учил. Особые умения у таких есть, им и учиться не надо - с рождения все знают. Такие способны изводить одним лишь взглядом или словом и горе тому, кто перейдет им дорогу. Потому и живут двоеро́дники обычно одни в целой деревне, либо изведя всех из злости, либо выжив оттуда всех. На поклон, за помощью, к таким идти - последнее дело, потому как ведет себя двоеро́дник подобно лукавому: пообещает, но обещанное извратит так, что и не рад будешь, еще и пострадаешь сам. Обычно к двоеро́днику обращаются только тогда, когда готовы своей или чужой жизнью заплатить за то, что он спортит кого. В одном теле дважды рожденный, он и живет не по-людски, и умирает дважды, тая в себе зло, кое ни крестом, ни словом не вытравить. А как такое случается, о том и быличка эта.

Жила в одной деревне баба по имени Марья. Была она склочная, сварливая да завистливая. Ни дня ей покоя не было: то у соседки Авдотьи дочка здоровенькая народится, то Акулина за красавца замуж выйдет, то кто-то избу добрую поставит. У Марьи аж зубы от злости сводило. Завсегда была рада погавкаться: то куры чужие во двор забрели, то собака лает, то день настал, то ночь упала. Мужика своего она с тоски совсем загнобила, тот и глаза к ней поднять боялся, шагу без юбок ее ступить не смел. Да и работник из него был никудышный: руки - что крюки, ничего не умеет, ни обновки справить, ни за себя постоять. Было у них только хозяйство худое, до и то на бабе держалось.

Деревенские Марью не жаловали за сварливость ее и в долгу не оставались. То мальчишки плетень ей наклонят, то корки арбузные во двор подкинут. А хуже всего было, когда соседка в сердцах "пустоцветом" ее называла. От тех слов у Марьи внутри будто железо раскаленное ворочалось. Не могла она дитя понести от мужика своего, оттого и исходила желчью на весь мир. После очередной свары, когда соседка нарочно за живое задела - мол, я-то разродилась, а ты, Марья, порченная - задумала баба просить ведьму о помощи.

Долго Марья не решалась, страх ее брал, но зависть пересилила. Пришла она на поклон к старой ведьме. Старуха сразу смекнула, за чем гостья пожаловала, выслушала ее и согласиться-то согласилась, да с условием. Марья уж готова была любое богатство отдать, но ведьма перебила: сказала, что помирать ей скоро, надобно силу передать. И добавила, умехнувшись, мол будет тебе дитя, но коли готова Марья у нее учиться и заместо нее стать.

Марья тогда испугалась, руками замахала и прочь из избы бросилась. А вслед ей только старческий смех летел да слова, что она еще вернется. И ведь вернулась через несколько дней. Уж очень матерью стать хотелось, да и лета идут - двадцать пять уж миновало, по тем временам срок немалый. Пересилила она страх и свершила задуманное. Старуха ей строго-настрого наказала: как она скажет, что время пришло, должна Марья окончательно от святого отказаться. Согласилась баба по глупости, совсем ослепленная жаждой дитя растить, как будто не понимала, что дорого ей это обойдется.

Но ведьма не обманула: вскоре Марья понесла, и вот оно, скорое счастье. Про долг свой перед ведьмой и темными силами она не забывала. Чтобы деревенские ничего не заподозрили, научила ее бабка взгляд чужой отводить. Так и тянулось время, и старая даже день уже конкретный назвала и Марья готовилась. В положенное время встала она после заката солнца и только было стала натягивать верхнее, как вдруг начались у ней потуги к родам, да сильные такие, едва на ногах устояла. Едва крест не наложила, да руки поднять не смогла. Охнула она, такой накатил страх, что последний обряд совершить не успеет, что решила идти, как была - в одном исподнем, простоволосая да босая. Хочет выйти из дому, да только чем ближе к порогу, тем тяжелее шаг и больнее живот. Стонет Марья, за живот держится, кряхтит, загибается от потуг, но все же через порог перешагивает и - в сторону ведьминой хаты.

Старая же, увидев ее пришедшую, разозлилась, что та в таком виде по деревне шастала, погнала ее в баню, а сама в хату метнулась. Только ругань оттуда слышна была, как она Марью на последних словах таскает за то, что та разродиться в последний день решила. Выскочила оттуда с иконами в руках, солому на пол в бане устелила, а поверх - иконы, святыми образами вверх, положила. Приказала Марье исподнее снять, садиться прямо на иконы, тужиться да слова за ней страшные повторять. Сама сунула под ноги крест, попирать. А баня уж растоплена была - знала ведьма, что сегодня все решится.

В это время мужик Марьин очухался от хлопнувшей двери, и не найдя жены, глянув в окно, увидал, куда она подалась. Сидит, как прикованный, встать не могет, боится, что жена прибьет его потом. Но потом про дитя нерожденное вспомнил, да решил соседа позвать помочь жену вернуть домой. А сосед не дурак, всех давай поднимать. В одной избе за другой свет стал зажигаться, да народ выходил. Как узнавали что к чему, гневом охватились, в топлу собрались и к ведьминой бане пошли. Давно подозревали Марью в черных делах. Мужик Марьин, понял, что будет, да тихо сбежал и домой воротился. Пришли деревенские, а там из крыши бани дым черный валит, из закрытых окошек огненные отблески яркие, да Марьины крики изнутри в муках, со словами богохульными, что на святыне изрыгала. Кинулись в ярости мужики дверь ломать, да выломали.

Не успели Марья со старухой обряд до конца довести. Ворвались люди в баню вместе с повитухой, вытащили ведьму на улицу. Та рвется обратно, сила в ней будто звериная проснулась, воет, голосит, и Марья из бани ей вторит. Мужики дверь изнутри заперли, не пускают старуху. А Марья кричит все страшнее, чувствует, как ее изнутри жечь начинает, корчит ее в судорогах. Повитуха, увидав муки бабы и на чем она сидит, от нее в ужасе отшатнулась, креститься начала. И вдруг в один миг все смолкло.

Крик Марьи оборвался, и толпа снаружи замерла. Тишину нарушил только плач младенца, но был тот плач неестественным - будто ребенок сквозь всхлипы смеялся. Отворилась дверь бани, вышли мужики, а за ними и повитуха, ни жива ни мертва, с дитем на руках. Сказала она, что Марья, как только разродилась, тут же и преставилась.

Ведьма, на ребенка взглянув, завыла в голос. Кричала, что помешали ей, что двоеро́дника сотворили. Хозяин темный за незаконченный обряд не только жизнь Марьи забрал, но и всю ее невыплеснутую силу в ребенка вложил. Хотела старуха младенца забрать, да не дали ей - бабы деревенские прямо там над ней самосуд и устроили.

Марью вместе с ведьмой схоронили за оградой погоста. Страшнюча Марья была во гробе: вся синяя, лицо вздутое, волосы клоками вырваны, руки вдоль тела, ибо накрест на груди не сложились. Ребенка отдали отцу, но с того дня проклятье накрыло их дом. Сначала вся скотина подохла. Потом и сам мужик помер, а когда нашли его - тело его было будто мелкими укусами покрыто. Пожалела сироту другая баба, у которой свои дети были, к себе взяла. Да только хуже сделала: пока младенец рос, другие дети сохнуть начали и один за другим в могилу сошли. А после и сама баба однажды не проснулась.

Поняли тогда люди, что дело нечисто, и решили от ребенка избавиться. Как ни жалко было, а своя жизнь дороже. Отнесли его на могилу матери, на Марьин погост, и там оставили. Думали, беда миновала, а сотворили еще большую. Когда младенец на могиле помер, стал он заложным покойником, обернулся упыренышем и начал к людям в деревню наведываться.

Вскоре опустела та деревня. Кто успел - бежал без оглядки, а остальные стали добычей упыреныша. Все потому, что не просто оторвали ведьму от Марьи, а прервали обряд. Бесовская сила уже поднялась в матерь, но она слишком слаба была и телом и духом, чтобы удержать ее - потому и нужна была ведьма рядом. Из-за слабости марьиной сила пожрала ее, да в ближайшее живое существо, что касалось роженицу, перешла. Вот и вышло, что ребенок тот в черном духе дважды уродился: первый раз, потому что как природный, получил силу в утробе, а второй - как наученный, потому что сила прошена была, хотя и не им и ему передана.

Вот так и порождаются двоеро́дники. А ежели бы дали обряд до конца довести, то родился бы ребенок просто мертвым - вот так нечистая сила исполнила желание Марьи: ей было обещано стать матерью, но не была обещана жизнь ни ей, ни ребенку. Обманула старая ведьма.