Страшилка

Внимание!
Текст содержит подробные натуралистические описания процесса рождения, материнской физиологии, телесных выделений, повреждений плоти и боди-хоррора.

Она породила меня в 12:48. Я помню каждую складку её перерастянутого влагалища через которое я проходил, впитывая амниотический сок. И будучи извергнутым этой клоакой через три часа, я не закричал, расправив слипшиеся в утробе альвеолы, а аккуратно пискнул, познавая синеющее чувство гипоксии.
Удар пришёлся по правой ягодице, распоров её до мышц. И тогда я задышал, покрытый первородной смазкой, липкой субстанцией Матери и новорожденной крови. Воздух обжигающе устремился в моё второе отверстие, хрустяще растягивая бронхи. Свет стремглав резал сетчатку даже через закрытые, слипшиеся веки. Звенящий звук, заменивший собою пульсирующую утробу, заставлял неокрепшую барабанную перепонку вибрировать с до селе не ощущаемой частотой.

Сегодня — моя самая любимая ночь.
Деревня ожила, словно муравейник. Из домов высыпали люди, спешащие запастись провизией для своих детей. Я шёл мимо, и до меня донёсся тихий плач девушек. Причина была очевидна: никто не принёс им подарков. Эта несправедливость резанула по сердцу. Не раздумывая, я перелез через ограду и постучал в их дверь.
Плач оборвался. Разумеется, не каждый день кому-то приходит в голову совершить добрый поступок.
Они приоткрыли дверцу, и их взгляды, полные неподдельного ужаса, уставились на меня. Странно... Может, мой вид сегодня не самый опрятный? Стоило бы привести себя в порядок, прежде чем браться за дела. К счастью, они вскоре опомнились и впустили меня.
Из дома тянулся уютный, по-детски тёплый запах. Я недоумевал: отчего они плакали? У них есть дети, крыша над головой, горит свет. В мои времена такое считалось настоящим богатством. Я протянул им руку, но в ответ они лишь робко коснулись моего пальца. Это вызвало во мне раздражение. Разве так принято приветствовать гостя? Дети — ладно, но взрослые... Похоже, здесь никого не учили хорошим манерам.

Воздух пах озоном: надвигалась гроза. Тяжёлые свинцовые тучи затянули небо словно шерстяным одеялом. Дождь стучал по шиферным крышам домов, капли разбивались о почерневший от влаги асфальт, превращаясь в лужи, в которых отражались те же свинцовые комки, что и вверху. С Чёрного моря дул свежий ветер, срывая с деревьев последние листья и заставляя редких прохожих плотнее заматывать шею шарфами.
‎
‎Остап Бендер околачивался возле Художественного института, нетерпеливо поглядывая на угловое окно первого этажа. Шторы не были задёрнуты, и на желтом фоне отчётливо вырисовывалась хрупкая фигура за партой, подпирающая щеку ладонью. Зося училась во вторую смену, ее пары заканчивались где-то около семи. Остап бросил взгляд на настенные часы над крыльцом института: они показывали 18:44.
‎
‎Бендер сдвинул набок фуражку и, не утерпев, подошел к институту и посмотрел в угловое окно. Кабинет был небольшим, электрическая лампа освещала его тёплым жёлтым светом. На преподавательском столе лежали пластиковые фрукты; они же были нарисованы на мольберте, возле которого стояла строгого вида бабка с накрашенными красной тушью ресницами и бойко открывала и закрывала рот.

В купе №13 было темно, только неровный огонек стоящей на столе свечи отбрасывал на стены пляшущие блики. Неестественно длинные искривлённые тени дрожали, словно живые. Слабый свежий ветерок проникал через приоткрытую форточку. Поезд мерно грохотал по рельсам, а за окном проносились безликие поля. Ветви деревьев в темноте казались чьими-то длинными руками со скрюченными пальцами, тянущимися к черному небу. Полная луна выплыла из-за туч, осветив небо вокруг себя призрачным бледным светом.
‎
‎Пассажир на верхней полке лежал, отвернувшись к стене. Из-под одеяла с одной стороны торчали длинные ноги в жёлтых ботинках, с другой – голова с растрепавшимися во сне иссиня-чёрными кудрями. На нижней полке сидели двое: светловолосая девушка с веснушками и коренастый парень в клетчатой кепке. На столике лежал пакетик от давно съеденных подсолнечных семечек.
‎
‎— Я просто забочусь о твоём здоровье, Лиза! – взволнованно говорил крепыш. – Мясо ослабляет иммунитет и организм не может бороться с инфекцией!
‎‎— Ну и пусть! – упрямо отозвалась Лиза Калачева. Она сидела у окна, поджав губы и рисуя пальцем на запотевшем стекле. Незамысловатые рисунки вскоре таяли.
‎‎— Одна маленькая сосиска – это букет страданий бедной несчастной свинки, которую закололи на самой заре её жизни. Неужели тебе не жалко несчастных свинок?

А сзади тенью по стене
С топориком в руках
Карабкается по спине
Ползучий липкий страх.
Бегут мурашки,
Шуршит трава и в пальцах лёд.
Кто-то рядом есть, он явно здесь...
По рельсам бродит взад-вперёд
Мрачный полтергейст!

Иван Петрович был человеком во всех отношениях обычным. Он обладал заурядной внешностью, содержал обычную семью, получал среднестатистическую зарплату, состоял на рядовой должности бухгалтера на стандартном заводе по производству деталей для поездов и даже фамилию носил самую ни на что есть обычную и непримечательную: Иванов.
‎

Утром в автобусе была дикая давка, я сидел на заднем сиденье и слушал музыку. Ехать было далеко и к концу маршрута я знал, что большая часть этих сонных лиц сойдет на остановках. На улице заревом краснел рассвет, поднимающегося солнца. Я взглянул на часы, семь пятнадцать. «Успеваю» - подумал я и откинулся на спинку сиденья. Конечная остановка была в квартале от моей работы. Слишком строгого слежения за тем, кто во сколько приходит у нас не было, главное, чтобы каждый сотрудник выполнял поставленные задачи. Я работал в сервисном центре компьютерного магазина, выполнял обслуживание гарантийного оборудования. Работа была не пыльная и не сказать чтобы тяжелая, принесли оборудование, поменял неисправные запчасти и вернул покупателю. Не работа, а просто мечта каждого, кто работал в цеху или на стройке. Максимум усилия я прилагал только тогда, когда приносили источники бесперебойного питания, в простонародье (ИБП) или (UPS). Небольшая отдельная мастерская, в которой были только я и мой начальник, пропахла канифолью и запахом кофе.
Автобус остановился и женский голос произнес название остановки. Я прошел в распахнувшиеся двери и теплый воздух с запахом сирени весело нырнул в мои легкие. Наручные часы прозвучали трелью, оповещая о том, что до рабочего дня осталось пол часа.

Эдинбург перестал быть в одиннадцать семнадцать. Не по чьей-то воле — скорее, по невысказанному соглашению. Город не взорвался и не провалился под землю. Он просто... расслоился. Сначала исчезли дальние кварталы, потом ближние улицы, потом воздух между домами стал таким плотным, что здания казались не камнем, а воспоминаниями о камне. Туман поднимался из мостовой, как гной из старой раны, и к полудню единственным, что оставалось от столицы, были мокрые силуэты да свет фонарей, дрожащий, будто под водой.

О машине говорили теми словами, которые не оставляют следов.

В пабах, где пиво пахло страхом, а стёкла на окнах запотевали изнутри, хотя снаружи было не теплее. Шёпот перетекал от стойки к стойке, обходил столики с подозрительными компаниями и растворялся в запасных выходах. Никто не называл модель. Никто не описывал номера. Только детали: правый руль, зеркала, вынесенные вперёд, как усики насекомого, и этот странный блеск металла — не хромированный, нет, скорее... выздоровевший. Будто кузов когда-то был мёртвым, а потом его откачали.

Вчера я пропустил свою остановку. Залип в телефоне и очнулся, когда автобус уже катил по какой-то промзоне, где я отродясь не бывал. На улице — типичный апрельский вечер: серое небо, голые ветки и этот странный свет, когда солнце уже село, а фонари еще не включили.

В салоне я был один. Водитель за перегородкой сидел неподвижно, только затылок в старой кепке торчал. Я подошел к двери и нажал на кнопку связи, но она даже не пискнула. Автобус шел подозрительно мягко — ни тряски, ни звука мотора, только шорох шин, который казался зацикленным аудиофайлом.

Я глянул в окно. Мы ехали мимо бесконечного забора из бетонных плит «алмазная грань». Плита, плита, стык, плита... И тут я заметил: на каждой третьей плите было одно и то же пятно ржавчины в форме перевернутой буквы «Г». Абсолютно идентичное. Будто кто-то скопировал один ассет и выставил его в ряд, не особо заботясь о разнообразии.

Пороховой дым смешался с запахом жареных лимонов, создавая приторную, тошнотворную смесь. Антонио, всё еще сжимая край стола, перевел взгляд на чехлы для скрипок. Один из них лежал раскрытым на мостовой: внутри, вместо бархатной подкладки и изящного грифа, скалилось вороненой сталью дуло «Томпсона».

Музыка в Алькамо действительно закончилась, не успев начаться.

Из темного зева поместья медленно, словно нехотя, вышли люди дона Калоджеро. В руках они держали не американские автоматы, а старые, проверенные временем «лупары» — обрезы охотничьих ружей. Дон Калоджеро шел последним, опираясь на трость с набалдашником из слоновой кости. Он подошел к изрешеченному седану и носком туфли перевернул одного из пришельцев.

14 июня 1950 года сицилийский городок Алькамо задыхался от липкой, неподвижной жары. Воздух пах раскаленным камнем, перезрелыми лимонами и дешевым табаком. На главной площади, прямо перед тенями древнего собора, замерли три черных седана Lancia Astura — их лакированные бока блестели на солнце, словно спины огромных жуков.

Старый Антонио сидел на террасе кафе, наблюдая, как из машин выходят люди в безупречных серых костюмах. Несмотря на зной, они не сняли шляп. В руках у двоих были длинные чехлы для скрипок, но в Алькамо знали: в этих чехлах не носят музыку. Там покоились «чикагские пианино» — пистолеты-пулеметы Томпсона с дисковыми магазинами.

Городок словно вымер. Даже цикады замолкли, когда тяжелая дверь поместья дона Калоджеро со скрипом отворилась. Из тени вышел человек, чье лицо напоминало потрескавшуюся маску из папье-маше.