Страшилка

Лили с виду казалась улыбчивой и миловидной — как солнечный луч, пробивающийся сквозь густую листву. Её широкие, густые брови, выведенные с филигранной аккуратностью, придавали лицу выразительность и загадочность, а длинные ресницы с изящным загибом обрамляли глаза, в которых играла искорка живого огня. Вьющиеся волосы русого оттенка, переливаясь на свету, ниспадали каскадом, обрамляя лицо и мягко ложась на плечи. Пышный бюст и широкие бёдра — всё в ней было воплощением натуральной, естественной красоты, не требующей ни малейших украшений. Ростом она была невысока — всего 160 сантиметров, но её кожа, слегка бронзового оттенка, напитанная летним солнцем, придавала ей особое очарование. Губы, в меру пухлые и естественного розового цвета, казались созданными для улыбок и нежных слов.

В тот вечер, на частной вечеринке, где проходило одно из корпоративных мероприятий, атмосфера была наполнена лёгким шиком и изысканностью. Белоснежная лестница, выполненная в стиле неоклассики — с изящными коваными перилами, украшенными завитками и цветочными мотивами — величественно вела вниз, приглашая гостей к центру событий. Лили медленно и грациозно спускалась по ней, украшенная позолоченными камнями юбка струилась по ступеням. Солнечные зайчики плясали по поверхностям, отражая свет люстр и создавая ауру лёгкости и непринуждённости. Исходящий от украшений блеск придавал её виду роскоши. Но в этот момент Грег, стоявший внизу, пренебрежительно закатил глаза и демонстративно отвернулся, стараясь не замечать её присутствия.

В тот вечер он заметил это впервые. Просто сидел в кресле у окна, смотрел, как дождь размывает огни, и вдруг поймал себя на мысли, что считает светящиеся прямоугольники в доме напротив. Не все окна горели — одни были темны и мертвы, другие сочились теплым желтым, третьи пульсировали синеватым отблеском телевизоров. Обычная картина. Но его взгляд зацепился за третий этаж, третье окно слева. Оно горело иначе — не ровным светом люстры, а каким-то дрожащим, оранжевым, словно там, внутри, металось пламя свечи. Или не свечи. Пламя было слишком жирным, слишком ненасытным для воска. Он моргнул, и окно стало обычным. Желтый квадрат, задернутый тюлем.

Он сказал себе, что устал. Что весь день работал с цифрами, что глаза пересохли, что световая иллюзия — дело обычное. Но на следующий вечер он снова оказался в кресле, даже не заметив, как ноги сами принесли его к окну. Окно на третьем этаже горело ровно.

Утро началось с числа. Оно вспыхнуло в голове в тот самый миг, когда подошвы коснулись холодного пола: девятнадцать. Девятнадцать шагов от кровати до двери спальни. Это было неправильно, всегда было семнадцать. Две лишние плитки ламината, которых вчера не существовало. Он замер, глядя на свои ступни, на бледные пальцы, вцепившиеся в древесный рисунок. Нет, пол не раздвинулся. Просто он стал шире. Или шаг стал короче. Или мир немного подкрутил свои настройки, пока он спал, просто чтобы посмотреть, заметит ли он. Он заметил.

Кофе пах озоном, как воздух перед грозой, хотя за окном висело белесое, безвольное небо. Зеркало в прихожей отразило незнакомца, который синхронно завязал шнурки, поправил воротник и улыбнулся на долю секунды позже, чем нужно. Эта заминка была микроскопической, но он ее увидел. Он всегда замечал. Он вышел из квартиры, тщательно проверив замок — пять рывков, пауза, еще два — и начал спуск по лестнице. Эхо его шагов металось в пролете, и на третьем этаже к нему присоединилось еще одно, чуть более тяжелое. Он остановился. Второе эхо стихло не сразу, а с задержкой в полсекунды, будто его обладатель споткнулся о собственную невидимость.

Полуночный офис дышал холодом и тишиной. Мрак сгущался в углах, лишь тусклый свет от аварийной лампы над дверью выхватывал из темноты очертания мебели, создавая причудливые, пугающие тени. Алисия не помнила, как оказалась здесь. Последнее, что всплывало в памяти — это яркий свет, резкий звук и ощущение падения. Теперь она стояла посреди этого безмолвного, враждебного пространства, охваченная ледяным страхом.

Её взгляд скользнул по комнате, пытаясь найти хоть какой-то ориентир или небольшой намёк на выход. Слева, на кресле, она заметила небольшой металлический краник. Не раздумывая, Алисия подошла и взяла его в руки. Холодный металл неприятно холодил кожу. На столике перед креслом стояла одинокая кофейная чашка, её фарфоровая поверхность казалась бледной и бесформенной в едва ощутимом свете.

Двигаясь дальше, подошла к аппарату с водой у двери. Нажав на кнопку, она услышала тихое шипение. Вставив краник обратно в аппарат, она подставила под струю воды чашку. Внезапно, вместе с прозрачной водой, в чашку упал маленький, блестящий компьютерный чип.

В один прекрасный летний день бомжарик Окрош, сидя на горшке, услышал вдали зловещий вой.
‎- Ёлки-балаболки! - Окрош подпрыгнул на горшке. Окрош вылетел из дома и помчался к своему лучшему другу Пьёжику, чтобы об этом рассказать.
‎Солнце взошло над Ромашковой помойкой и облапало лучами бегущего кролика Окроша.

‎Пьёжик жил в маленькой хибарке, насквозь пропитавшейся запахом спирта. Когда к нему ворвался Окрош, бомжарик перебирал свою коллекцию этикеток от бутылок водки.
‎- Пьёжик, кореш, я слышал вой из леса! - возбуждённо заявил Окрош, вваливаясь в хибарку. - Пойдем проверим что там такое!
‎После недолгих уговоров Пьёжик согласился.
‎- Но сначала зайдём к Пердунье, возьмём похавать. Она испекла пироги! Это должно быть так вкусно! А что касается воя, то я готов поспорить на свою любимую этикетку, что это Психопатыч опять напился своей бражки из меда.

Я родилась в день летнего солнцестояния, когда тень от самого высокого менгира падает точно на алтарный камень, а в трещинах древних рун закипает сок тысячелистника. Люди называют это место «Капище Ветров», но для меня оно — мир. Весь мой мир умещается между исполинским валуном, исчерченным змеями Ёрмунганда, и замшелым жертвенником, где высечен косой крест Тора.

Я — бабочка, и этим всё сказано. Мой век короток, но за это лето я познаю больше вечности, чем каменные глыбы, спящие вокруг.

Моими глазами-фасетками я вижу мир иначе, чем люди. Я не читаю руны — я их пью. Каждое утро, когда солнце нагревает шершавый бок камня, на красной охре проступают капли влаги. Для меня это не просто конденсат. Это мёд Вальгаллы, пот, выступивший на лбу великана Имира. В этих каплях растворены письмена Старшего Футарка. Когда я касаюсь хоботком руны Ансуз (ᚨ) — я слышу голоса. Не буквы, а именно голоса: хриплые распевы скальдов, звон мечей, плеск волн о борт драккара. Я пью мудрость Одина, каплю за каплей.

Запись 1:
День, который мы чувствовали, в каком-то смысле даже ждали, наконец наступил. После долгих конфликтов наших политиков, кто-то из них решился нажать на кнопку и бахнуть. Бахнуть несколько десятков раз. Теперь наш город - радиоактивная труха, а мы - один из видов двуногих животных, доживающие свой век, как когда-то мамонты или динозавры. Сейчас же мы все сидим в убежище. Дни мы не считаем. Впрочем, мы даже и не разговариваем друг с другом. Не о чем вести беседы в декорациях былого музея, посвященного когда-то Карибскому кризису. И лишь иногда мы пытаемся поймать хоть какую-то радиоволну в надежде, что правительство России ещё живо, и скоро начнёт эвакуацию оставшегося населения в безопасные регионы. Пока что, один лишь белый шум в эфире, как символ божественного молчания и неминуемой смерти. Так что паника, страх, неуверенность в дальнейших событиях нарастает в наших сердцах с каждым часом. Плюс, появляется стойкое ощущение, что кроме меня, Кати-кассирши, и Валентина-экскурсовода, есть в нашем бомбоубежище кто-то ещё.

Внимание!
Текст содержит подробные натуралистические описания процесса рождения, материнской физиологии, телесных выделений, повреждений плоти и боди-хоррора.

Она породила меня в 12:48. Я помню каждую складку её перерастянутого влагалища через которое я проходил, впитывая амниотический сок. И будучи извергнутым этой клоакой через три часа, я не закричал, расправив слипшиеся в утробе альвеолы, а аккуратно пискнул, познавая синеющее чувство гипоксии.
Удар пришёлся по правой ягодице, распоров её до мышц. И тогда я задышал, покрытый первородной смазкой, липкой субстанцией Матери и новорожденной крови. Воздух обжигающе устремился в моё второе отверстие, хрустяще растягивая бронхи. Свет стремглав резал сетчатку даже через закрытые, слипшиеся веки. Звенящий звук, заменивший собою пульсирующую утробу, заставлял неокрепшую барабанную перепонку вибрировать с до селе не ощущаемой частотой.

Сегодня — моя самая любимая ночь.
Деревня ожила, словно муравейник. Из домов высыпали люди, спешащие запастись провизией для своих детей. Я шёл мимо, и до меня донёсся тихий плач девушек. Причина была очевидна: никто не принёс им подарков. Эта несправедливость резанула по сердцу. Не раздумывая, я перелез через ограду и постучал в их дверь.
Плач оборвался. Разумеется, не каждый день кому-то приходит в голову совершить добрый поступок.
Они приоткрыли дверцу, и их взгляды, полные неподдельного ужаса, уставились на меня. Странно... Может, мой вид сегодня не самый опрятный? Стоило бы привести себя в порядок, прежде чем браться за дела. К счастью, они вскоре опомнились и впустили меня.
Из дома тянулся уютный, по-детски тёплый запах. Я недоумевал: отчего они плакали? У них есть дети, крыша над головой, горит свет. В мои времена такое считалось настоящим богатством. Я протянул им руку, но в ответ они лишь робко коснулись моего пальца. Это вызвало во мне раздражение. Разве так принято приветствовать гостя? Дети — ладно, но взрослые... Похоже, здесь никого не учили хорошим манерам.

Воздух пах озоном: надвигалась гроза. Тяжёлые свинцовые тучи затянули небо словно шерстяным одеялом. Дождь стучал по шиферным крышам домов, капли разбивались о почерневший от влаги асфальт, превращаясь в лужи, в которых отражались те же свинцовые комки, что и вверху. С Чёрного моря дул свежий ветер, срывая с деревьев последние листья и заставляя редких прохожих плотнее заматывать шею шарфами.
‎
‎Остап Бендер околачивался возле Художественного института, нетерпеливо поглядывая на угловое окно первого этажа. Шторы не были задёрнуты, и на желтом фоне отчётливо вырисовывалась хрупкая фигура за партой, подпирающая щеку ладонью. Зося училась во вторую смену, ее пары заканчивались где-то около семи. Остап бросил взгляд на настенные часы над крыльцом института: они показывали 18:44.
‎
‎Бендер сдвинул набок фуражку и, не утерпев, подошел к институту и посмотрел в угловое окно. Кабинет был небольшим, электрическая лампа освещала его тёплым жёлтым светом. На преподавательском столе лежали пластиковые фрукты; они же были нарисованы на мольберте, возле которого стояла строгого вида бабка с накрашенными красной тушью ресницами и бойко открывала и закрывала рот.