Страшилка

Всё началось с пакета.
Небольшой белый пакет с логотипом магазина, куда он никогда не заходил. Внутри — пара дешёвых солнечных очков и деревянная свистулька в форме утки. Он крутил её в руках, пробовал вспомнить, как это могло появиться у него дома, но память молчала.
Он решил, что просто забыл. Люди иногда забывают.
До следующей субботы.

В воскресенье утром он проснулся с едва заметным запахом чужого парфюма на рукаве своей куртки. Он не носил парфюм. У него даже не было куртки, у которой этот рукав.
Он не стал паниковать. Просто повесил куртку на гвоздик в коридоре. Теперь у него была куртка с чужим парфюмом.

Субботы стали исчезать.
Не так, чтобы он просыпался в другом месте или находил следы крови. Нет. Просто по воскресеньям он просыпался с чем-то новым — предметами, мыслями, иногда с чужой усталостью, которая липла к нему, как влажная ткань.

Щелчок. Это первое, что я услышал, проснувшись в абсолютной темноте. Не знаю, сколько времени прошло – может, минуты, может, часы – но мои веки будто склеились. Не чувствовал тела, только тяжесть – свинцовую, неподъемную – в каждой клетке. Сознание плыло, как бумажный кораблик по мутной воде сточной канавы. Пытаюсь дышать ровнее. Очертания реальности медленно проступают, словно негатив на фотобумаге: тени, углы, запах сырости, похожий на дыхание старого подвала. Моргаю. Еще раз. Воспоминания – осколки разбитого зеркала – впиваются в мозг. Корпоратив. Дождь. Такси. А потом – пустота.

– Господин архитектор проснулся, – раздался голос откуда-то сбоку, спокойный, почти мелодичный, как у диктора радио советских времен. – Архитектор зданий встречает архитектора боли. Весьма символично, не находите?

Попытался повернуть голову, но шея не слушалась. Что-то холодное и твердое удерживало мой подбородок. Попробовал пошевелить руками – бесполезно. Металл впивался в запястья, притягивая их к подлокотникам какого-то подобия кресла. Ноги тоже обездвижены. Я был пришпилен, как бабочка в коллекции энтомолога.
– Кто... кто ты? – мой голос звучал чужим, осипшим, как будто я кричал много часов подряд.

Дисклеймер от Кайлы: Это всё притворство, мальчики, относитесь к женщинам с уважением.

Серия 1: Теряя контроль

Это был последний день занятий в университете, и юная Кайла Паркер с волнением идёт на встречу со своим парнем, чтобы начать вместе с ним проводить каникулы.
— Джейсон! — С улыбкой обратилась девушка, сокращая дистанцию.
— Привет, детка, как закончила учебный год?
— Как нельзя лучше! Все усилия окупились. Я сдала все экзамены, в особенности по тригонометрии, английскому языку, и написала неимоверно детальное сочинение по литературе, строго следуя прописанному плану с многочисленными пунктами.
— Готова отправиться в домик моей тёти на озере?
— Да, я так взволнована.
Они слились в нежно-мягком поцелуе. Шатенка обвила руками его шею, медленно прикрывая глаза, всего от нескольких минут нахождения с ним.

«Чёрт, чёрт, чёрт! Как я позволила этому случиться?» — Пронеслось в голове детектива Эшли Мёрфи, когда её автомобиль, словно бронированная капсула, прорезал городскую суету. Многоэтажные здания, ощетинившиеся окнами, казались безмолвными свидетелями её провала, их безликие фасады отражали лишь её собственное отчаяние. В кармане куртки завибрировал смартфон, вырывая из самобичевания. Восемь пропущенных вызовов от Ника. Сердце ёкнуло.
«Уже еду, дорогой. Мне нужно всё продумать, чтобы звучало правдоподобно». — Прошептала она, пытаясь придать голосу спокойствие, которого не чувствовала. Её мозг, привыкший к анализу улик и построению версий, лихорадочно работал, выстраивая новую, куда более сложную конструкцию лжи. — «Я скажу ему, что проникла в опасный ночной клуб, чтобы спасти несколько пропавших девушек, и поэтому пошла поверх своей головы. Сообщу, что едва сбежала и пропустила все его звонки, потому что пряталась в каком-то доме в криминальной части города, и что потеряла своё оружие, ибо головорезы из клуба преследовали меня!» — Мысль, словно спасительный луч, осветила её сознание. Она позволила себе лёгкую, но горькую улыбку. — «Это может сработать! Я могу рассказать Нику всё, не рассказывая ему всего. Дам понять, что дело вышло из-под контроля. Он не должен узнать о прошлой ночи с Гектором. Больше никогда с этим мазуриком не увижусь».

Он шёл как всегда. Всё то же метро, тот же запах железа и пыли, сквозняки, которые тянут за штанину, грязный свет ламп. Он знал, куда идти: вниз по эскалатору, мимо серых плиток, мимо спешащих людей. Но сегодня ноги сами свернули в боковой коридор. Тот, который он всегда обходил, даже не задумываясь.

Коридор тянулся вглубь, освещённый редкими лампами, из которых по стеклу стекала мутная вода. Запах здесь был другой: не городской, а каким-то странным образом... застоявшийся. Словно это место не дышало годами. В конце коридора была лестница. И за ней — станция.

Он вышел на платформу и сразу понял, что здесь что-то не так. Люди стояли вдоль края, но они не двигались. Все неподвижно, будто их кто-то расставил вручную. Он узнал пару лиц — казалось, он видел их мельком в разных местах города. Мужчина с газетой, женщина в синем пальто, худой подросток с рюкзаком. Но никто не смотрел в телефон, не поправлял волосы, не менял позу. Глаза у всех были направлены в тоннель.

Келли всегда была для Чарльза не просто няней, а настоящей подругой. Она знала, как развеселить его, когда он чувствовал себя одиноким, и как поддержать в трудные времена. Но сегодня, когда родители Чарльза уехали на корпоративный вечер, а он остался в своей комнате в наказание, атмосфера в доме была напряжённой и угнетающей. Юноша сидел на кровати, уставившись в потолок. Его мысли метались, как птицы в клетке. Он слышал, как за окном проезжали машины, их шины шуршали по асфальту, создавая ощущение, что жизнь продолжается где-то там, за пределами его запертой комнаты. В недовольство не мог сдержать гнев и начал журить, проклиная родителей за их строгость. Но вскоре его гнев сменился решимостью. Он не собирался оставаться здесь, в этом заточении.
Собравшись с мыслями, Чарльз достал из-под подушки молоток и отвёртку из нижнего ящика компьютерного стола, которые он прятал там на случай, если ему понадобится выбраться. Вставил отвёртку в щель между дверью и косяком и, с силой ударив молотком, услышал треск. Дверь поддалась, и он с облегчением открыл её. Свежий воздух, наполненный запахом осени, обдал его, когда он спустился по лестнице.

Мои глазки открылись будто бы сами по себе. Я увидел всё то же, что видел раньше - маму рядом. От неё странно пахло, как и в прошлый раз, как и в позапрошлый... От этого запаха мне становилось немного плохо и я начинал плакать. С пола поднялся какой-то дядя и, потерев глаза, посмотрел на меня. Серёжа. Мама называла его Серёжей.
- Ну, страна, доброе утро. - сказал Серёжа.
Серёжа взял меня на руки. От него не пахло так, как от мамы.
- Ну, ну что ты, маленький? Всё, хорош-о-о... - немного пропев сказал Серёжа, покачивая меня вверх-вниз. Мама задвигалась.
- О, а вот и мамочка проснулась. Привет, ма-амочка! - сказал Серёжа моей маме, взяв мою ручку и помахав ей.
- М-м... Серёж... Сколько сейчас? - спросила мама не открыв глаза.
- Без пятнадцати час. - ответил Серёжа.
- Блин, снова проспала... - ответила мама. Она начала плакать. Серёжа вместе со мной сел рядом с ней и обнял нас.

Сначала он подумал, что это он забывает.
Такое случается — лица выскальзывают из памяти, имена расплываются, как чернила на дождливой бумаге.

В понедельник он пришёл на работу и заметил, что за соседним столом пусто. Компьютер выключен, стул задвинут. Он спросил коллег:
— А где Артём?
— Какой Артём? — переспросила бухгалтер.
— Ну... Артём. Из второго отдела.
Бухгалтер посмотрела на него чуть дольше, чем обычно смотрят, когда не понимают шутку.
— У нас никогда не было Артёма.

Вечером он пытался вспомнить лицо. Оно ускользало. Сначала нос стал размытым, потом глаза, потом голос. Он был уверен, что помнил, но память оставалась пустой.

Он лежал, вжавшись в подушки, и каждый вдох отдавался тупой болью в груди. Воздух, казалось, становился всё тяжелее, как будто наполнял лёгкие свинцом. Сухость во рту, дрожь в пальцах, жгучая слабость — всё это стало привычным фоном его последних дней. Он уже знал: надежды нет.
— Жаль... — прошептал он еле слышно. — Столько хотел... столько не успел...

В голове мелькали обрывки несбывшихся планов: поездка к морю, книга, которую он так и не дописал, обещание свозить дочь на тот самый аттракцион, что она просила. Всё это уже никогда не случится. И от этого жгло внутри не меньше, чем болезнь.

Он повернулся к жене, с трудом подняв взгляд. Её глаза были полны слёз, но она молчала, боясь прервать его дыхание.
— Слушай... — он прервался, чтобы перевести дыхание. — У меня странная просьба... Похорони меня... в четырёхместном гробу... Чтобы... чтобы не было тесно.

Валентина Николаевна, пятидесяти трёх лет от роду, была живым монументом ушедшей эпохи, женщиной, чьё сознание, казалось, застыло где-то между передовицами «Правды» и предвкушением нового пятилетнего плана. Всё, что касалось нейросетей, искусственного интеллекта и прочих порождений цифрового века, вызывало в ней не просто неприятие, а глубоко укоренившуюся, всепоглощающую ненависть. Она презирала эти бездушные алгоритмы, эти «мозги» без души, которые, по её мнению, стремились поработить человечество. Её младший внук, юный отпрыск новой, «испорченной» эпохи, не смел даже держать смартфон в кармане своих джинсов — Валентина Николаевна была убеждена, что это неминуемо приведёт к «сбою в хозяйстве», к нарушению привычного, понятного ей порядка вещей. Понятия «диджеинг», «видеомонтаж», «фотошоп» были для неё лишь бессмысленным набором звуков, а «боты» — не иначе как исчадием ада, порождением лукавого. Соседи, люди более приземлённые, склонные к компромиссам с реальностью, считали Валентину Николаевну, мягко говоря, странной. Её резкие, порой крикливые высказывания о «вселенском зле» гаджетов и «зомбировании» молодёжи вызывали у них лишь снисходительные улыбки и желание поскорее ретироваться. Встречи с ней на лестничной площадке стали избегаться, даже случайный взгляд старались перевести на нейтральную поверхность стены.