ОРИ
Меня зовут Лера, и я знаю: все боятся рака, инсульта, новообразований с трудными названиями. А меня убило ОРИ. Острая респираторная инфекция. Смешно, правда? Так написано в выписке, которую я никогда не увижу.
Всё началось с першения в горле. Лёгкого такого, щекотного, будто там кто-то маленький и влажный устраивался поудобнее, перебирал лапками слизистую. Я отшучивалась — ну да, весна, все болеют. Выпила чай с лимоном, закуталась в плед и включила сериал.
К ночи горло перестало болеть. Вместо боли пришла тишина. Не немота — именно тишина внутри. Я лежала, слушала, как бьётся сердце, и вдруг поняла, что не слышу дыхания. То есть слышу — но не своё. Воздух входил в лёгкие с каким-то чужим присвистом, будто за грудиной поселилась вторая пара ноздрей, маленьких и злых. Я приложила руку к груди и почувствовала вибрацию. Не свою — чужую. Там, под рёбрами, что-то часто-часто трепетало, как крылья бабочки. Только бабочка была размером с крысу и мокрая.
Всё началось с першения в горле. Лёгкого такого, щекотного, будто там кто-то маленький и влажный устраивался поудобнее, перебирал лапками слизистую. Я отшучивалась — ну да, весна, все болеют. Выпила чай с лимоном, закуталась в плед и включила сериал.
К ночи горло перестало болеть. Вместо боли пришла тишина. Не немота — именно тишина внутри. Я лежала, слушала, как бьётся сердце, и вдруг поняла, что не слышу дыхания. То есть слышу — но не своё. Воздух входил в лёгкие с каким-то чужим присвистом, будто за грудиной поселилась вторая пара ноздрей, маленьких и злых. Я приложила руку к груди и почувствовала вибрацию. Не свою — чужую. Там, под рёбрами, что-то часто-часто трепетало, как крылья бабочки. Только бабочка была размером с крысу и мокрая.
Температуру я измерить не успела: градусник выпал из ослабевших пальцев. Меня накрыло волной жара, от которого кожа покрылась липкой испариной, пахнущей отчего-то сладковато, приторно, как дешёвый кондитерский крем. Я заснула? Потеряла сознание? Не знаю. Время стало резиновым: то растягивалось до бесконечности, то сжималось в точку ледяного ужаса.
Проснулась от того, что меня кто-то гладил. И гладил не по голове, не по руке — гладили меня изнутри. Прямо под диафрагмой разливалось мягкое, ласкающее тепло, и от этой нежности хотелось вырвать собственный желудок. Я закричала, но из горла вырвался только сиплый, клокочущий стон.
Врач скорой устало, не прикасаясь ко мне толком, сказал: «ОРВИ, у всех сейчас одно и то же, пейте морсы». ОРИ, - говорили они. Острая респираторная инфекция. Как будто это что-то невинное. Как будто буквы могут скрыть то, что происходит, когда твоя слизистая перестаёт быть границей между тобой и миром.
На третий день я перестала чувствовать запахи. Но не как при Ковиде — нет, запах остался. Он был везде. Гнилостный, тёплый, похожий на разрытую могилу. Я нюхала собственные ладони — от кожи разило падалью. Я чистила зубы до кровавых дёсен, тёрла язык полотенцем — запах не уходил, потому что шёл не снаружи, а из лёгочных альвеол. Это мои собственные ткани умирали, а я чувствовала их разложение.
Но настоящий страх пришёл, когда я увидела свои зрачки. Подошла к зеркалу — и не узнала. Глаза стали тёмными, матовыми, будто затянутыми плесенью. Я наклонилась ближе и увидела, как в глубине зрачка что-то шевельнулось. Не моё отражение — нет. Там, внутри меня, за хрусталиком, кто-то смотрел на мир с моей сетчатки. Медленно, осмысленно. И этот кто-то улыбнулся. У меня во рту разжались губы, хотя я не хотела улыбаться.
Помню, как сидела на кровати, прижимая телефон, а пальцы отказывались набирать номер. Вернее, они набирали, но не те цифры — что-то бессмысленное, злое, повторяющееся. Тело больше не было моим. ОРИ — это же просто инфекция. Бактерия? Вирус? Нет, это что-то умнее. Что-то, что прокладывает свои нервные пути в моём мозгу, выдавая свои сигналы за мои мысли.
Сейчас я пишу это, но я не уверена, что пишу я. В лёгких всё громче свист. Он ритмичный, как тиканье часов. Когда я кашляю, на платке остаются сгустки — серые, тягучие, и они двигаются, медленно стягиваясь к центру, будто хотят собраться во что-то целое. Я слышу шёпот. Нет, не ушами — висками. Мне шепчут, чтобы я подошла к открытому окну. Чтобы я дышала глубже, распахнув грудную клетку, дала больше воздуха тем, кто там, внутри. Им тесно, им хочется наружу.
Самое страшное: я им хочу помочь. Я уже не помню, где заканчиваюсь я и начинается ОРИ. Утром я перестану писать, потому что пальцы больше не будут моими. Вечером я открою окно. А ночью в моём городе станет на одного инфицированного больше, потому что из моих лёгких, из моего носа, из моего раскрытого в беззвучном крике рта в мир вылетит тёплое, влажное, ликующее облако спор, которое разнесётся по воздуху весенним тополиным пухом. Дышите глубже, соседи. Это всего лишь ОРИ. Острая. Респираторная. Инфекция.
Проснулась от того, что меня кто-то гладил. И гладил не по голове, не по руке — гладили меня изнутри. Прямо под диафрагмой разливалось мягкое, ласкающее тепло, и от этой нежности хотелось вырвать собственный желудок. Я закричала, но из горла вырвался только сиплый, клокочущий стон.
Врач скорой устало, не прикасаясь ко мне толком, сказал: «ОРВИ, у всех сейчас одно и то же, пейте морсы». ОРИ, - говорили они. Острая респираторная инфекция. Как будто это что-то невинное. Как будто буквы могут скрыть то, что происходит, когда твоя слизистая перестаёт быть границей между тобой и миром.
На третий день я перестала чувствовать запахи. Но не как при Ковиде — нет, запах остался. Он был везде. Гнилостный, тёплый, похожий на разрытую могилу. Я нюхала собственные ладони — от кожи разило падалью. Я чистила зубы до кровавых дёсен, тёрла язык полотенцем — запах не уходил, потому что шёл не снаружи, а из лёгочных альвеол. Это мои собственные ткани умирали, а я чувствовала их разложение.
Но настоящий страх пришёл, когда я увидела свои зрачки. Подошла к зеркалу — и не узнала. Глаза стали тёмными, матовыми, будто затянутыми плесенью. Я наклонилась ближе и увидела, как в глубине зрачка что-то шевельнулось. Не моё отражение — нет. Там, внутри меня, за хрусталиком, кто-то смотрел на мир с моей сетчатки. Медленно, осмысленно. И этот кто-то улыбнулся. У меня во рту разжались губы, хотя я не хотела улыбаться.
Помню, как сидела на кровати, прижимая телефон, а пальцы отказывались набирать номер. Вернее, они набирали, но не те цифры — что-то бессмысленное, злое, повторяющееся. Тело больше не было моим. ОРИ — это же просто инфекция. Бактерия? Вирус? Нет, это что-то умнее. Что-то, что прокладывает свои нервные пути в моём мозгу, выдавая свои сигналы за мои мысли.
Сейчас я пишу это, но я не уверена, что пишу я. В лёгких всё громче свист. Он ритмичный, как тиканье часов. Когда я кашляю, на платке остаются сгустки — серые, тягучие, и они двигаются, медленно стягиваясь к центру, будто хотят собраться во что-то целое. Я слышу шёпот. Нет, не ушами — висками. Мне шепчут, чтобы я подошла к открытому окну. Чтобы я дышала глубже, распахнув грудную клетку, дала больше воздуха тем, кто там, внутри. Им тесно, им хочется наружу.
Самое страшное: я им хочу помочь. Я уже не помню, где заканчиваюсь я и начинается ОРИ. Утром я перестану писать, потому что пальцы больше не будут моими. Вечером я открою окно. А ночью в моём городе станет на одного инфицированного больше, потому что из моих лёгких, из моего носа, из моего раскрытого в беззвучном крике рта в мир вылетит тёплое, влажное, ликующее облако спор, которое разнесётся по воздуху весенним тополиным пухом. Дышите глубже, соседи. Это всего лишь ОРИ. Острая. Респираторная. Инфекция.
(голосов: 5)
Категория: Истории про больницу
Держи пятюню