Страшилка

Он заметил это утром. Ничего особенного, просто на кухне было два холодильника. Один — его старый, с облезлой магнитной полосой и кривыми ручками. Второй — абсолютно такой же. Даже магнитная полоса облезла точно в том же месте. Он постоял, глядя на них, и решил, что, наверное, давно забыл о покупке второго. Хотя почему-то не помнил ни того, где его ставил, ни как заносил в квартиру.

Кофе был в порядке. Оба холодильника его хранили, как ни в чём не бывало.

Он вышел в коридор и заметил, что входная дверь открывается теперь внутрь, а не наружу. Но с этим можно было смириться. Он даже отметил, что теперь удобнее: если кто-то будет заходить, не придётся прижиматься к стене.

На работе всё было спокойно, за исключением того, что у начальника было два голоса. Один говорил ровно и официально, второй — негромко, словно подсказывая первый, что говорить дальше. Коллеги вели себя как обычно. Никто не выглядел удивлённым.

Пробуждение было резким, словно вынырнул из глубокой, мутной воды. Дима моргнул, пытаясь сфокусировать зрение. Холодный металл прутьев клетки обжёг кожу сквозь тонкую ткань одежды. Слева, за решёткой, тускло мерцало окно, его стекло было покрыто пылью и паутиной, а сами прутья являлись незыблемыми стражами его заточения. В воздухе витал едва уловимый запах озона, предвещающий нечто неприятное.

В голове пронеслась тревожная мысль: через полчаса эта металлическая коробка превратится в смертельную ловушку. Защитный блок питания, невидимый, но ощутимый в своём потенциале, готовился подать напряжение. Любая попытка побега, одно необдуманное, неосторожное движение, и электрический разряд станет для него последним, подарив незабываемые впечатления, отправляя без заминки в загробный мир. А что хорошего он узрел за свою рутинную жизнь?

Время текло медленно. Секунда сменяется двузначными числами, пока напряжение не достигло критической отметки, осторожно просунул руки сквозь прутья. Пальцы нащупали что-то твёрдое, гладкое. Футляр. Он открыл его. Внутри лежала она — тонкая, изогнутая отмычка. Словно спасительный маяк в кромешной тьме. Быстро, стараясь не издавать ни звука, он закрыл футляр, спрятав его в складках одежды. На удивление, повезло.

Я ненавидел твои улыбки. Они всегда были шире моих. Даже когда я побеждал, даже когда я рвал жилы, чтобы вытащить хоть каплю признания из равнодушных глаз, рядом появлялся ты со своим сияющим лицом. И все понимали: вот он, настоящий. Настоящий победитель. А я — тень.

Мне всегда казалось, что мир играет нечестно. Я бежал, падал, вставал, ломал себя в кровь, но в тот момент, когда я выходил на финишную прямую, ты появлялся. Легко. Как будто у тебя под ногами были не камни, а ковровая дорожка. И все аплодировали тебе. Даже мои аплодировали тебе.

Знаешь, есть люди, которые живут ради побед. А есть такие, как я — которые живут ради того, чтобы их не заметили проигравшими. Это разные стратегии, но они ведут к одному финалу: если твои победы слишком громкие, мои поражения становятся слишком явными. А я не умею носить их на публике.

Я всегда считал себя незаметным человеком. Не из-за робости — скорее из-за привычки видеть, а не быть увиденным. И это было моё спасение. Пока люди не начали использовать мою невидимость против меня.

Он сидел в кафе, за столиком у окна. Я подошёл, хотел поздороваться — просто слово «привет», улыбка. Но он сделал вид, что меня нет. Не потому, что не узнал. Я видел взгляд, видевший меня полностью, но в тот момент он решил, что я несу угрозу для его спокойствия. Просто я — неудобство, которое можно проигнорировать.

Это была последняя капля, но я даже не сразу понял, почему она задела меня так глубоко. В детстве я знал: когда люди тебя не замечают, они думают, что могут управлять тобой, использовать тебя. Я научился подстраиваться, говорить, что всё в порядке, когда внутри клокотало. Я научился улыбаться, когда меня игнорировали, говорить «ничего», когда мне сломали доверие. И теперь это повторялось во взрослом мире.

Я самым внимательным образом проштудировал множество карт города, и старых, и современных, но так и не отыскал на них улицу под названием Рю д'Осейль. Более того, я досконально обследовал старинные кварталы и, не обращая внимания на названия, вдоль и поперек исходил все районы, где могла бы находиться улица. Я по уши залез в седую старину и более того - лично обследовал интересовавший меня район, уже не особенно обращая внимания на таблички и вывески, в поисках того, что хотя бы отдаленно походило на интересовавшую меня Рю д'Осейль. Однако, несмотря на все мои усилия, вынужден сейчас не без стыда признаться, что так и не смог отыскать нужные мне дом, улицу, и даже приблизительно определить район, где, в течение последних месяцев моей обездоленной жизни, я, будучи студентом факультета метафизики, слушал музыку Эриха Занна.

Меня отнюдь не удивляет подобный провал в памяти, поскольку за период жизни на Рю д'Осейль я серьезно подорвал как физическое, так и психическое здоровье, и потому был не в состоянии вспомнить ни одного из тех немногочисленных знакомых, которые у меня там появились, Однако то, что я не могу припомнить само это место, кажется мне не просто странным, но и поистине обескураживающим, поскольку располагалось оно не далее, чем в получасе ходьбы от университета, и было отмечено рядом весьма специфических особенностей, которые едва ли стерлись бы в памяти любого, кто хотя бы однажды там побывал. И все же я ни разу не встречал никого, кто бы слышал про Рю д'Осейль.

Сегодня утром я заметил, что моя тень стала независимой. Сначала — мелочь: я поднимал руку, а она задерживалась, будто лениво дотягивая движение. Я пошёл быстрее — она медленно тащилась позади, как обиженный ребёнок.

К обеду всё стало хуже. Тень перестала совпадать с моими шагами. Когда я сел на лавку, она осталась стоять. Когда я наклонился завязать шнурок, она уставилась прямо перед собой, будто смотрела на кого-то невидимого.

Люди проходили мимо и не замечали ничего странного. Их тени были нормальными, послушными. Я попробовал двигаться резче — подпрыгнул, размахнул руками. Моя тень вообще не пошевелилась. Она стояла, как человек, который внезапно понял, что не обязан мне подчиняться.

Я шёл по улице, которая не имела начала и конца. Асфальт был гладким, как стол, и ни одной трещины на нём не было, хотя я точно знал — вчера я споткнулся здесь о выбоину. Дома стояли слишком ровно, словно их выстроили не люди, а какая-то система координат, и каждый дом глядел на меня своими окнами.

Неожиданно один из домов моргнул. Я остановился. Третье окно слева на четвёртом этаже — оно закрылось и открылось, как глаз. Я прижался к стене и притворился, будто достаю телефон, но телефона у меня давно не было. Я просто держал в руках пустоту, сжимал воздух, пока он не становился плотным, как пластик.

Дом продолжал моргать. Сначала одно окно, потом другое, потом весь фасад заходил в медленный ритм, будто дышал. Я понял, что это не метафора: он действительно дышал. Его кирпичи расширялись, швы тянулись, как кожа, а потом снова сжимались.

Девятилетняя Лина и её семилетняя подруга Мария весело играли на улице, их смех раздавался в тёплом летнем воздухе. Солнечные лучи пробивались сквозь листву деревьев, создавая на асфальте исзечающих зайчиков. Лина, всегда полная энергии и идей, вдруг заметила фургончик с мороженым, который медленно проезжал мимо. Его яркие цвета и манящий звук колокольчика привлекли её внимание, и она, не раздумывая, потянула Марию за собой.

— О, давай, пошли! — Воскликнула она, не замечая, как подруга напряглась. — Это же мороженое! Интересно, с какими вкусами? Ты хочешь шоколадное или крем-брюле? А у них есть с сиропом или с солёной карамелью?

Мария, хотя и любила мороженое, чувствовала нечто странное. Она никогда не видела этот фургон раньше, и что-то в его внешнем виде вызывало у неё тревогу. Но Лина была настойчива, и, в конце концов, она уступила, следуя за подругой.

Городской пейзаж, обычно пульсирующий жизнью, сегодня застыл в тревожном безмолвии. В лабиринте дворов, где тени сплетались в непроизвольных линиях, виднелись они — леса. Не просто строительные леса, а каркас, лишённый своей целостности, голый скелет, потерявший жизненно важные органы. Четыре балки, ярко-жёлтые, как предупреждающий сигнал, и столь же необходимые гайки с креплениями — вот чего не хватало, чтобы этот металлический монстр обрёл свою функциональность. Леса, с их ведущими дощечками, выстроенными в четыре яруса, напоминали колеблющийся график функции, где каждый пролёт был ступенью к высшему ряду, а отсутствие деталей — критической точкой, делающей восхождение невозможным.

Максим стоял перед этой дилеммой, ощущая холодный ветерок, пронизывающий его насквозь. Ключей от двери в подъезд не было, как и спасительного магнитного ключа, который обычно прикладывался к домофону, открывая путь в анахроничные немытые подъезды с типичными представителями компании из Бутово, с бутылкой пенного в руке, семечками и гоготом гиен, окутывающие пьяные вечера на корточках в элитарных для здешнего района «спортивках», где можно было бы найти недостающие элементы. Хм, с чего он взял, что в этом доме можно было хоть что-то найти? Мир снаружи был пуст, безлюден, наверное, сам город затаил дыхание в ожидании.

Не вздумайте считать, Элиот, что я окончательно сошел с ума - у многих найдутся предрассудки похлеще моих. Почему вы не смеетесь над дедом Оливера, который отказывается ездить в автомобиле? В конце концов, если я ненавижу это поганое метро, то это касается лишь одного меня, а кроме того, если разобраться, то мы добрались сюда гораздо быстрее на такси. Ведь если бы мы не взяли машину, то нам пришлось бы ковылять пешком сюда от самой Парк-стрит.

Я знаю, что стал гораздо более нервным с тех пор, как вы в последний раз видели меня в прошлом году, но только не спешите с выводами о каком-то клиническом заболевании. Бог свидетель, тому было немало причин, и мне еще повезло, что я и в самом деле не лишился рассудка. Почему третья степень? Надо же, раньше вы не были таким любопытным.

Ну что ж, раз вы настаиваете, что должны узнать обо всем, у меня нет причин возражать. Возможно, вы просто обязаны это делать, ибо разве не вы, едва услышав о том, что я перестал бывать в Художественном клубе и начал сторониться Пикмэна, как встревоженный родственник, принялись бомбардировать меня своими письмами? Сейчас же, когда этот человек исчез, я все же изредка заглядываю в клуб, хотя нервы мои, надо признать, уже далеко не те, что были прежде.