Цена желания

Итан стоял у стола с реквизитом и проверял список. Он работал ассистентом — пятый месяц, без выходных, за смешные деньги, которых едва хватало на ипотеку и коммуналку. Его никто не замечал. Он был частью интерьера, как штативы и кабели: что-то принести, что-то унести, что-то подержать. Сегодня он должен был подготовить фон для съёмки нижнего белья. Новая коллекция. Новая модель.

Он ещё не знал, какая.
А потом она вошла.

Занавес колыхнулся, и в проёме возникла Мишель. Она проходила через порог с телефоном в одной руке и матча-латте в другой — и каждый мужчина в павильоне повернул голову. Звукарь застыл со своим батончиком на полпути ко рту. Осветитель выронил фильтр. Фотограф, который за пять минут до этого орал на кого-то по телефону, замолчал на полуслове.

Мишель было двадцать два года, и три месяца в индустрии уже принесли ей больше, чем Итан зарабатывал за год. Она была высокой — метр семьдесят три без своих платформ — с длинными тёмно-каштановыми волосами, спадающими ниже плеч слоями. Лицо обрамляли огромные зелёно-карие глаза, прямой нос, полные губы с чётким изгибом и скулы, отбрасывающие заметные тени под софтбоксами. На ней был кремовый кружевной бралетт с таким же нижним бельём и свободный кардиган в тон, распахнутый почти до пупка. Кожа загорелая, гладкая на животе и бёдрах. Ногти длинные, выкрашены в нежно-розовый. Наращённые ресницы были такими длинными, что при моргании задевали брови.

Она остановилась у стола с едой, поставила свой матча и начала печатать на телефоне двумя большими пальцами. На Итана она не взглянула. Ни на кого не взглянула. Её поза, её молчание, её надменный, слегка прищуренный взгляд — всё говорило: «Вы здесь ради меня. А я здесь ради денег».

Итан не мог отвести от неё глаз. Не потому, что она была красива — хотя она была чертовски красива — а потому, что в ней чувствовалась какая-то неестественная, почти невыносимая грация. Слишком точёные движения. Слишком ровная осанка. Слишком идеальная кожа, которая под светом софтбоксов казалась покрытой золотистой пыльцой.

— Итан! — рявкнул фотограф. — Ведро с краской! Живо!
Он вздрогнул и рванулся выполнять приказ.

Краска была нужна для фона — что-то там про «контраст текстур» и «брутальный шик». Итан подхватил ведёрко с белой акриловой краской, развернулся слишком резко и...
Его локоть ударился о стойку с софитами. Он пошатнулся. Ведёрко накренилось. Белая жижа выплеснулась широкой дугой — и приземлилась прямо на Мишель.

На мгновение в студии повисла мёртвая тишина.
Краска стекала по её кремовому бралетту, по загорелому животу, по бёдрам, капала на пол. Мишель замерла с телефоном в руке, и её лицо медленно, очень медленно менялось — от непонимания к ужасу, от ужаса к ярости. Её огромные зелёно-карие глаза расширились так, что стали видны белки вокруг радужки.

— Ты... — выдохнула она.
Голос был низким, грудным, но сейчас он дрожал от бешенства.
— Ты, чёртов придурок! — закричала она. — Ты хоть понимаешь, сколько это стоит?! Ты, жалкий, никчёмный... Да ты за всю свою жизнь не заработаешь столько, сколько я за одну съёмку!
Она швырнула телефон на стол. Матча-латте опрокинулся и разлился зелёной лужей по белому пластику.
— Уберись с моих глаз! — её голос сорвался на визг. — Пошёл вон!

Итан стоял, парализованный. Краска капала с его пальцев. Ведро валялось на полу. Все в студии смотрели на него — кто со злорадством, кто с жалостью, кто с откровенным ужасом.
— Итан, — раздался ледяной голос фотографа, — зайди ко мне после съёмки.

Мишель, не удостоив его больше ни словом, ни взглядом, резко развернулась и пошла в гримёрку. Её походка — от бедра, чеканная, уверенная — сейчас казалась походкой палача, удаляющегося после приговора.

2.

Домой Итан вернулся поздно. Очень поздно. Выговор, который ему устроил фотограф, был долгим, унизительным и заслуженным. Его не уволили — только потому, что заменить ассистента было некем — но оштрафовали. Вычли из зарплаты стоимость испорченной одежды Мишель. Сумма была такой, что у Итана потемнело в глазах.

Дом встретил его тишиной и запахом пыли. Маленький, двухэтажный, доставшийся в наследство от тётки, он был единственным, что у него осталось. Ипотека висела на шее, как удавка. Коммунальные счета копились на журнальном столике нераспечатанными конвертами. В холодильнике было пусто, если не считать банки просроченных огурцов и куска засохшего сыра.

Итан сел на продавленный диван и закрыл лицо руками.
Неудачник. Это слово крутилось в голове, как заевшая пластинка. Неудачник. Жалкий, никчёмный неудачник. Мишель была права. Она была ужасно, отвратительно права.

Он не помнил, сколько просидел так. Час, может, два. А потом встал, подошёл к книжному шкафу и вытащил старую коробку, которую не открывал уже несколько лет.

Оккультные книги. Он собирал их когда-то — не всерьёз, скорее из любопытства, из той же тяги к странному, которая заставляла его в детстве читать все книги в «Скайриме». Здесь были пыльные тома в потёртых переплётах: «Молот ведьм», «Ключ Соломона», «Гримуарий Армаделя», какие-то трактаты по алхимии и астрологии. Он читал их от скуки, иногда посмеивался над напыщенным языком, иногда — над откровенным бредом. Но сегодня ему было не до смеха.

Он перебирал книги одну за другой, пока не наткнулся на ту, которую раньше не замечал. Древний фолиант с потёртым корешком, без названия, без автора. Кожаный переплёт потемнел от времени. Страницы пахли плесенью и чем-то сладковатым, как ладан.

Итан пролистал несколько страниц. Латынь. Много латыни. Потом — иллюстрации: странные символы, круги, диаграммы. Ему было лень вчитываться. Он пролистывал всё дальше, пока не наткнулся на короткий абзац, выделенный красными чернилами.

Транслитерация была записана прямо под текстом — кто-то заботливо переписал латинские слова кириллицей. Произношение. Инструкция: «Произнеси в полночь, думая об объекте желания».

Итан усмехнулся. Объект желания. Сейчас он думал только о Мишель. О её лице, залитом краской. О её крике. О её надменном, горделивом взгляде. И — он не мог этого отрицать — о её теле. О загорелой коже, о плавных изгибах, о губах с чётким контуром.

Он посмотрел на часы. Полночь.
— Почему бы и нет? — пробормотал он и начал читать.

Латынь звучала странно, гортанно, слова цеплялись за язык, как колючки. Он читал медленно, с трудом, но ритм заклинания был затягивающим, почти гипнотическим. Когда он закончил, ничего не произошло. Тишина. Пыль. Одиночество.
Итан захлопнул фолиант, бросил его обратно в коробку и пошёл спать.

3.

Стук в дверь раздался во вторник, около полудня.
Итан, всё ещё сонный после бессонной ночи, поплёлся открывать. Он ожидал кого угодно: почтальона, соседа, курьера с пиццей, которую не заказывал. Но когда он глянул в глазок, его сердце пропустило удар.

Мишель.
Она стояла на пороге его дома. Та самая Мишель. Без макияжа, без наращённых ресниц, без длинных ногтей. Одетая просто: белый топ на тонких бретелях и короткие джинсовые шорты, обнажающие длинные загорелые ноги. Её волосы, обычно уложенные волнами, сейчас были собраны в небрежный хвост. Она выглядела иначе. Живее. Настоящей. И от этого — ещё красивее.

Он часто смотрел фотосессии с ней. Находил её фотографии в интернете. Сохранял в закладки. Рассматривал перед сном. Но и думать не мог, что она сама явится к порогу его дома.

— Открывай. — донеслось с той стороны двери. — Я знаю, что ты дома.
Голос был тем же самым — низким, грудным, — но звучал иначе. Мягче. Или ему показалось?

Итан тяжело сглотнул и открыл дверь.
Она стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрела на него. Без привычной надменности. Без горделивого прищура. Только лёгкое, едва заметное волнение, которое она пыталась скрыть за небрежной позой.

— Привет. — произнесла она.
— Э-эм, привет? — ответил неуверенно. Голос дрогнул.
— Я не держу на тебя зла, — Мишель чуть улыбнулась, одними губами. — За тот случай. В студии. Я была... резка. Но я готова простить. На своих условиях.

Она сняла солнцезащитные очки, и Итан заметил то, от чего у него похолодело внутри. В её зрачке — нет, в самой глубине глаза, за радужкой — проплыла пелена. Небольшая полупрозрачная дымка, словно капля молока в воде. Она исчезла почти мгновенно, но он успел заметить.

— Можно войти? — спросила она, и её тон изменился. Стал ниже, интимнее. — Я проделала долгий путь. Через весь Вест-Сайд. Ради тебя.

Итан отступил, пропуская её внутрь. Она вошла — плавно, неспешно, осматривая его жильё. Её взгляд скользнул по обшарпанным стенам, по продавленному дивану, по стопке неоплаченных счетов на столе. А потом остановился на коробке с книгами.

Мишель усмехнулась. Это была та же усмешка, что и тогда, в студии, — надменная, знающая. Она перевела взгляд на Итана, и в этом взгляде было что-то, от чего ему стало не по себе.

— Я подожду, — сказала она. — Ты ведь сейчас вернёшься?
Как читала его мысли.
— Да, — выдохнул он. — Подожди. Я сейчас.

Он вышел в другую комнату, лихорадочно соображая. Её глаза. Эта пелена. Её внезапное появление. Её странный тон.

Он достал из тайника — из коробки у старого сейфа за картиной — древний фолиант. Тот самый. Заперся в ванной и начал лихорадочно листать страницы.
Нашёл. Красные чернила. Латынь. А ниже — перевод, который он в прошлый раз не заметил: «...произнесённое заклинание обратит объект обожания, и будет он в личном подчинении Хозяина. Имя Хозяину сему...»

Итан похолодел. На странице было его имя. Итана Коллинза. Чётко, ясно, без единой ошибки. Буквы были выведены красным — не типографским шрифтом, а от руки. Словно кто-то вписал его имя после того, как заклинание сработало.
Мишель не сама начала испытывать к нему романтические чувства. Она была под влиянием чар. Под влиянием его собственных чар.

Он захлопнул книгу и прижался спиной к двери ванной. Сердце колотилось где-то в горле.

Он не заметил мелкий шрифт на другом языке, почти стёршийся от времени. Не заметил приписку внизу страницы, сделанную блёклыми коричневыми чернилами. Не заметил слов, которые переводились примерно так: «У каждого желания есть цена. И плата будет взыскана».

4.

Мишель отказалась уходить. Она сидела на его диване, поджав под себя длинные загорелые ноги, и листала какой-то журнал, найденный на журнальном столике. В её позе больше не было надменности. Было что-то другое — собственническое, цепкое. Она вела себя так, словно этот дом уже принадлежал ей. Словно он сам уже принадлежал ей.

Деньги таяли. Сбережения, которых едва хватало на месяц жизни, уходили в никуда. Итан купил ей дорогой кофе. Заплатил за доставку еды. Заплатил за такси. Она просила — и он не мог отказать. Что-то внутри него сопротивлялось, но голос, который нашёптывал «Нет», был слишком тихим. А её голос — слишком громким.

День за днём ситуация ухудшалась. Симпатия и влечение к Мишель угасали. Он смотрел на неё — всё ещё красивую, всё ещё желанную — и чувствовал пустоту. Она же, напротив, крепла. Её кожа сияла. Её глаза блестели. Её волосы стали гуще и темнее. Она двигалась по его дому, как хищник, и улыбалась — только губами, без всего остального.

А Итан угасал. Он замечал это по утрам, глядя в зеркало. Тёмные круги под глазами стали глубже. Кожа приобрела сероватый, нездоровый оттенок. Волосы начали редеть. Он худел, хотя ел нормально. Каждое утро он просыпался более уставшим, чем накануне. Каждую ночь ему снилась Мишель — не та, что сидела на диване, а другая, древняя, с пеленой в глазах и голосом, от которого кровь стыла в жилах.

Она выкачивала из него жизненные силы. Он понимал это с ужасающей ясностью. Мишель была не просто под влиянием чар. Она была проводником. Инструментом. Или — сущностью, которая использовала её тело как костюм.

Ему срочно нужен был специалист. Кто-то, кто разбирается в древних оккультных фолиантах. Кто сможет прочитать мелкий шрифт на незнакомом языке. Кто сможет остановить то, что он сам же и запустил.

Часть вторая. Спаситель

1.

Итан не спал вторую ночь подряд. Он лежал на диване — кровать он уступил Мишель, потому что она попросила, а он не смог отказать — и слушал тишину дома. Тишина эта была обманчивой. В ней что-то дышало. Что-то двигалось. Где-то наверху, в спальне, Мишель ворочалась во сне, и каждый скрип половиц отдавался у него в груди глухим, тревожным эхом.

На третий день он решился.
Утром, когда Мишель ещё спала — она теперь спала допоздна, словно ночь забирала у неё больше сил, чем день — Итан вышел из дома и поехал в старую часть города. Туда, где улочки сужались до размеров коридоров, где фасады домов покрывала вековая копоть, а вывески магазинов висели на ржавых цепях.

Он искал место, о котором слышал краем уха много лет назад. Лавка древностей «Морок». Говорили, что её хозяин — старик по имени Соломон — разбирается в вещах, о которых обычные люди предпочитают не знать.

Лавка нашлась в подвале старого доходного дома. Спуск в неё — узкая лестница, вытоптанная тысячами шагов — вёл в полумрак, пропахший плесенью, воском и чем-то сладковатым, как ладан. Снова? Довольно знакомый терпкий аромат, который следовал шлейфом от восходящей фотомодели Мишель Зиренг. Может, показалось?

За прилавком, заставленным диковинными предметами — хрустальными шарами, пыльными чучелами воронов, колбами с разноцветными жидкостями — сидел старик.

Соломон был именно таким, каким его представляют в романах: седая борода, морщинистое лицо, тёмные глаза, которые, казалось, видели больше, чем им показывали. Он поднял голову, едва Итан переступил порог, и усмехнулся.
— Пришёл. — сказал он негромко. — Я знал, что ты придёшь.
— Откуда? — выдохнул Итан.
— От тебя пахнет старым заклинанием. Очень старым. Очень тёмным. Садись. Рассказывай.

Итан сел на шаткий стул и выложил всё. Про фолиант. Про латынь. Про Мишель. Про пелену в её глазах. Про то, как он угасает день за днём, а она хорошеет. Про то, что не может ей отказать. Про то, что боится.

Соломон слушал молча. Когда Итан закончил, старик поднялся и, шаркая, подошёл к одному из шкафов. Достал оттуда толстую книгу в переплёте из человеческой — или почти человеческой — кожи.

— Ты читал заклинание из «Кодекса Умбры», — сказал он, перелистывая страницы. — Это очень редкий гримуар. Очень опасный. Я думал, что все его копии были уничтожены ещё в семнадцатом веке. Но одна, как видно, уцелела.
— И что теперь? — спросил Итан. Голос его дрожал.
— А теперь, — Соломон остановился на нужной странице, — слушай внимательно. Ты произнёс заклинание Подчинения. Оно связывает жертву с хозяином. Но ты не заметил мелкий шрифт.
— Мелкий шрифт?
— На обратной стороне страницы. Он на древнехалдейском. Там сказано: «Желание требует платы. Заклинатель отдаёт свою жизнь объекту желания, капля за каплей, день за днём, пока сосуд не наполнится, а источник не иссякнет». Ты — источник, Итан. Она — сосуд.
Юноша почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он вцепился в край прилавка.
— Я могу это остановить?
Соломон помолчал. Потом медленно кивнул.
— Есть способ. Но он опасен. И неприятен.
— Говорите.
— Заклинание можно разрушить только в присутствии объекта желания. Ты должен прочитать обратное заклинание — «Инверсум» — стоя лицом к лицу с ней. Но есть нюанс. Сущность, которая сейчас управляет Мишель, не захочет уходить. Она будет сопротивляться. И она сильнее тебя.
— Что мне нужно?
Соломон вырвал из книги страницу и протянул Итану. Тот пробежал глазами по латинским строкам.
— Я не смогу это прочитать. Там даже транслитерации нет.
— Сможешь, — сказал Соломон. — Когда придёт время — сможешь. А теперь иди. И запомни: до полуночи. После полуночи она станет сильнее. Намного сильнее. И тогда тебе уже никто не поможет.

2.

Итан вернулся домой поздно вечером. Солнце уже село, и улица тонула в густых, вязких сумерках. Его дом стоял тёмным силуэтом на фоне багрового неба, и ни одно окно не горело.
Кроме одного.
В спальне на втором этаже мерцал слабый, колеблющийся свет. Свеча. Мишель зажгла свечу.

Итан остановился у входной двери и вдруг заметил то, от чего у него похолодело в груди. Дверь была приоткрыта. Совсем чуть-чуть, на пару дюймов, но этого было достаточно. Из щели тянуло холодом и запахом — сладковатым, как ладан. Теперь этот аромат преследовал его повсюду, и это только больше настораживало. Тот самый аромат, как в лавке Соломона. Его сложно было не услышать.

Он толкнул дверь. Она открылась беззвучно, словно петли только что смазали маслом. Внутри было темно. Только где-то наверху, в спальне, горела свеча, и её свет дрожал на стенах лестничного пролёта.

— Мишель? — позвал он.
Тишина.
Он сделал шаг. Ещё один. Достал из кармана страницу, вырванную из книги Соломона. Пальцы дрожали.
— Мишель, я знаю, что ты здесь. Давай поговорим.

И тут она возникла.
Не вышла из темноты — возникла. Из ниоткуда. В нескольких метрах от него, прямо перед лестницей. Свеча, горевшая наверху, осветила её фигуру — высокую, стройную, в том же белом топе и коротких шортах. Но теперь она выглядела иначе. Её лицо, всё ещё красивое, исказилось выражением, которого он никогда раньше не видел. Жестокость. И весёлость. И голод.

В правой руке она держала кухонный нож.
Лезвие блеснуло в свете свечи.
— О, — протянула она театрально, и её голос звучал глубже, чем обычно, словно к нему примешивался чей-то ещё, — ты действительно думал, что красивая роскошная девушка взглянет на тебя?

Она шагнула вперёд. Итан попятился.
— Ты — жалкий неудачник, — она ткнула ножом в его сторону, и лезвие рассекло воздух со свистом. — Ни одна девушка не взглянет на тебя. Никогда. С тобой можно быть лишь из жалости или ради денег, или...
Она растянула последнее слово, и по её губам скользнула улыбка — нехорошая, игривая, жуткая.

В этот миг воздух в комнате дрогнул. Где-то наверху раздался хлопок — и древний фолиант, который Итан оставил в спальне, вдруг взмыл в воздух и пролетел через дверной проём. Он рухнул на пол между ними, прямо к ногам Итана, и страницы начали перелистываться сами собой — быстро, как от ветра, но ветра в доме не было. Фолиант раскрылся на нужной странице. Той самой, с красными чернилами.

Мишель опустила взгляд на книгу. Усмехнулась.
— Из-за заклинания, — тихо протянула она, явно издеваясь. — Ты же сам этого хотел, Итан. Сам.
Она подняла глаза. В них больше не было ни зрачков, ни радужки — только молочно-белая пелена, светящаяся изнутри.
— Так люби меня! — выкрикнула она и бросилась на него с ножом.

Парень увернулся. Лезвие прошло в дюйме от его шеи и вонзилось в стену. Он толкнул журнальный столик — тот опрокинулся, преграждая ей путь. Схватил вазу с подсохшими цветами и швырнул в неё. Ваза разбилась о стену. Девушка даже не замедлилась.

Он побежал к лестнице. Сзади слышался её смех — низкий, грудной, перемежающийся с каким-то чужим, утробным звуком.

Ступеньки. Одна. Вторая. Третья. Он бежал, перепрыгивая через две, а она настигала его — не бежала, а лишь скользила, не касаясь пола. Её нож сверкал в темноте.

На площадке второго этажа он обернулся. Она была в метре от него, с занесённым для удара ножом. Итан выбросил руку вперёд, схватил её за запястье и с силой оттолкнул. Мишель ударилась спиной о стену, её голова мотнулась, и она начала сползать по лестнице.

Он рванулся к двери спальни. Захлопнул её. Нащупал замок — но замка не было.

В дверь ударило лезвие. Оно вошло в дерево насквозь, блеснуло прямо перед его лицом. Итан отшатнулся, закричал — и навалился на дверь всем телом. Снаружи Мишель выдёргивала нож из дерева, и каждый рывок отдавался скрежетом, от которого сводило зубы.

Он надавил плечом. Ещё. Ещё немного. Нож вылетел из двери. Замок, старая щеколда, с трудом, но вошла в паз. Итан задвинул её до упора и рухнул на пол, тяжело дыша.

Тишина.
А потом — смех. Откуда-то издалека, из глубины дома, как из колодца. Низкий, переливчатый, жуткий. Он разносился по стенам, по полу, по потолку. Он был везде.
— Ита-а-ан... — донеслось до него. — Время на исходе...

Он посмотрел на страницу, которую всё ещё сжимал в руке. Латынь. Обратное заклинание. Нужно прочитать его. Нужно встать лицом к лицу с ней и прочитать.

Но снаружи, в темноте, ждала уже не Мишель. Там ждало что-то другое. Что-то, что питалось им и становилось сильнее с каждой минутой.
Часы в гостиной пробили одиннадцать. До полуночи оставался час.

Часть третья. Обратное заклинание

1.

Смех стих.
Тишина, наступившая после, была хуже любого звука. Итан стоял, привалившись спиной к двери спальни, и слушал. Сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушало всё вокруг. Но сквозь пульсацию крови в ушах он всё же различал: шаги. Медленные, тягучие. Они доносились снизу, из гостиной. Она ходила там. Ждала.

Страница с обратным заклинанием намокла от пота в его сжатом кулаке. Итан развернул её и попытался прочитать латинские строки. Буквы плыли. Строчки двоились. Он не знал, как произнести ни одного слова. Соломон сказал: «Когда придёт время — сможешь». Но время пришло. А он не мог.

Он закрыл глаза и попытался успокоить дыхание. Вдох. Выдох. Глубже. Ещё раз. Дом вокруг него скрипел и вздыхал, как живой организм. Где-то в стенах что-то потрескивало. Где-то наверху, на чердаке, что-то мягко перекатывалось.

И вдруг он услышал её голос. Не снаружи — внутри. В своей голове.
«Ты боишься. Это хорошо. Страх — самая вкусная часть».

Итан вздрогнул. Голос был её — Мишель — но в нём звучало что-то ещё. Что-то древнее, глубинное, лишённое всего человеческого. Слова не просто слышались — они ощущались. Как прикосновение. Как холод.

— Убирайся из моей головы. — прошептал он.
«Я не в твоей голове. Я везде. Я в твоём доме. В твоих книгах. В твоей крови. Ты сам меня пригласил, Итан. Помнишь? Ты открыл фолиант. Ты произнёс слова. Ты думал о ней. Обо мне. И вот я здесь».

Итан зажмурился сильнее. Он вспомнил тот момент — в полночь, с книгой в руках, с мыслями о Мишель. О её загорелой коже, о губах, о надменном взгляде. Он думал о ней как об объекте. Как о вещи. Как о трофее. И заклинание сработало. Только не так, как он ожидал.

«Ты думал, она полюбит тебя? — голос внутри стал мягче, интимнее. — Ты думал, что заклинание даст тебе то, чего ты хочешь? Но заклинания не дают, Итан. Они берут. И ты уже отдал мне почти всё».

Он открыл глаза. Страница всё ещё была перед ним. И вдруг — он не понял, как — латинские слова перестали быть чужими. Буквы сложились в слоги. Слоги — в строки. И он понял, как их произносить.
Время пришло.

2.

Он открыл дверь.
Свеча наверху погасла. Дом тонул в кромешной тьме, и только лунный свет, пробивавшийся сквозь грязные окна гостиной, выхватывал из мрака фрагменты: угол дивана, опрокинутый столик, осколки вазы на полу.

На лестнице никого не было.
Итан спускался медленно. Каждая ступенька скрипела под его весом. Он сжимал страницу в одной руке, а второй вёл по стене, чтобы не потерять равновесие. Где-то внизу, в гостиной, что-то двигалось. Он слышал её дыхание — ровное, спокойное, как у спящей. Или как у хищника, который затаился перед прыжком.

Он спустился. Остановился на последней ступеньке.
— Мишель, — позвал он. Голос дрогнул, но он продолжил. — Я знаю, что ты здесь. Я хочу поговорить.

Тишина.
А потом — шорох. Из темноты, из угла гостиной, выступила она. Лунный свет упал на её лицо, и Итан едва подавил крик.

Это была одна из красивых девушек, которых он только мог повстречать в своей жизни. И не та роковая, надменная и горделивая красотка одновременно.
Её тело — стройное, загорелое, в белом топе и коротких шортах — оставалось прежним. Но лицо изменилось. Изменилось неуловимо, но катастрофически. Черты были теми же — прямой нос, полные губы, высокие скулы — но за ними, под ними, угадывалось что-то иное. Что-то, что смотрело на него глазами, в которых больше не было ни зрачков, ни радужки. Только молочно-белая пелена, светящаяся изнутри, как гнилушка.

Нож всё ещё был в её руке. Лезвие блестело.
— Поговорить? — повторила она. Её голос звучал в два слоя: один — низкий, женский, грудной, другой — утробный, вибрирующий, идущий откуда-то из-под пола. — Ты хочешь поговорить? Сейчас? После всего, что ты сделал?
— Я не знал, — сказал Итан. — Я не знал, что заклинание сработает. Я не знал, что ты...
— Что я стану такой? — она прервала его и рассмеялась. Смех был переливчатым, жутким, он отражался от стен и возвращался эхом. — Ты сам этого хотел. Ты произнёс слова. Ты думал обо мне. Ты хотел, чтобы я пришла. И я пришла. А теперь ты хочешь, чтобы я убралась из твоего дома? Из твоей жизни?
— Да, — сказал он. — Уходи. Я разрываю заклинание.

Он поднял страницу и начал читать.
Первое слово упало в тишину, как камень в воду. Второе — и воздух в комнате дрогнул. Третье — и Мишель пошатнулась.
— Не смей, — прошипела она, и её голос потерял всю игривость. — Не смей читать это!

Он продолжал. Строчка за строчкой. Слова, которых он не знал минуту назад, лились с его языка легко, как вода. Латынь звучала гортанно, древне, и каждый слог отдавался в стенах дома низким гулом.

Мишель закричала. Это был не человеческий крик — пронзительный, многослойный, он разбивался о стёкла и заставлял их дрожать. Она бросилась на Итана с ножом, но её ноги больше не слушались её. Она споткнулась. Нож выпал из её рук и со звоном ударился о пол.
— Не-е-е-ет! — выла она, и пелена в её глазах начала клубиться, выходить из глазниц, как дым. — Ты мой! Ты сам меня позвал! Ты...

Она рухнула на колени. Её тело содрогалось в конвульсиях. Изо рта, из глаз, из-под ногтей выходил белый, светящийся туман — густой, как молоко, холодный, как лёд. Он поднимался к потолку, свиваясь в спирали, и исчезал в темноте.

Итан дочитал последнюю строку.
Тишина.

3.

Мишель лежала на полу, свернувшись калачиком. Дышала тяжело, рвано. Молочно-белая пелена исчезла. Глаза снова стали нормальными — зелёно-карими, человеческими.

Итан стоял над ней, всё ещё сжимая страницу. Руки дрожали. Ноги подкашивались. Он чувствовал себя опустошённым, выжатым, как лимон. Но вместе с тем — свободным.

— Мишель? — тихо позвал он.
Она застонала и медленно, с трудом приподнялась на локте. Огляделась — пол, осколки, опрокинутый столик, он, стоящий над ней с какой-то бумажкой в руке.
— Где я? — её голос был слабым, хриплым. — Что...

И вдруг она вспомнила. Её глаза расширились. Она отдёрнулась от него, прижалась спиной к стене.
— Ты, — выдохнула она. — Ты... это был ты. Ты что-то сделал. Я чувствовала... я была как в тумане. Я хотела... я не могла...
— Я знаю, — сказал Итан. — Я всё знаю. Это моя вина. Я произнёс заклинание и не понимал, что делаю. Прости меня.

Она смотрела на него. В её глазах — огромных, зелёно-карих, теперь живых и настоящих — сменялись эмоции: страх, непонимание, гнев. А потом — что-то ещё. Что-то, похожее на облегчение.
— Ты спас меня? — спросила она.
— Попытался.
Мишель поднялась на ноги. Её качало. Итан протянул руку, чтобы поддержать, но она отдёрнулась.
— Не прикасайся, — сказала она. — Пока не прикасайся.

Она подошла к дивану и села. Закрыла лицо руками. Так они сидели — он на корточках у лестницы, она на диване, — и молчали. Часы в гостиной пробили полночь.

4.

Прошло несколько дней.
Дом Итана снова был тихим. Только теперь в этой тишине не было угрозы. Пыль осела. Книги — и та, древняя, с потёртым корешком — лежали в коробке, запечатанные скотчем. Он собирался отвезти их Соломону. Тот сказал: «Некоторые вещи лучше хранить подальше от людей».

Итан сидел в гостиной, когда услышал стук в дверь. Сердце ёкнуло. Но, подойдя и глянув в глазок, он увидел Мишель.
Она стояла на пороге в том же белом топе и джинсовых шортах. Только теперь в её позе не было ни надменности, ни искусственной грации. Она выглядела уставшей. Осунувшейся. Но — настоящей.

Он открыл.
— Можно? — спросила она.
— Да, конечно.
Она вошла и села на диван. Помолчала. Потом заговорила:
— Я помню не всё. Обрывки. Как в бреду. Помню, что приехала к тебе, и что не могла уйти. Помню... — она запнулась, — нож. Да, нож.
— Это была не ты. Это была сущность.
— Я знаю. Соломон мне объяснил. Я была у него вчера. Он сказал, что заклинание больше не действует. Что ты его разрушил. Что ты... — она подняла на него глаза. — рисковал жизнью.
— Должен был. Это я всё начал.

Мишель долго смотрела на него. Потом вдруг усмехнулась — одними губами, без всего остального — как и всегда. Узнавалась прежняя она.
— Ты мог бы просто извиниться. За краску. Этого было бы достаточно.
Итан невольно улыбнулся.
— Я запомню.
Она встала. Поправила топ. Подошла к двери и остановилась.
— Я не скажу, что благодарна, — произнесла она, не оборачиваясь. — После всего, что было, это было бы странно. Но я не злюсь. Больше не злюсь. Может быть, когда-нибудь... — она замолчала. — Может быть.
И ушла.

Итан смотрел, как она спускается по ступенькам — походкой от бедра, чеканной и уверенной — и думал о том, что она, пожалуй, самая красивая женщина из всех, кого он видел. Но больше он не будет её желать. Никогда. Никаких заклинаний. Никаких фолиантов.
Только жизнь. Только реальность. Только то, что можно заработать честным трудом.

Он закрыл дверь и пошёл на кухню варить кофе.
Это глава в его жизни должна будет остаться в прошлом.

Идея и сюжет: Alonso, автор: Alonso.

Комментарии отключены.
Причина: неадекватная реакция автора, хамство и истерики.