1000 Причин стать убийцей - Ни один язык не объяснит

Мать умела быть нежной.
Слишком нежной.

Когда я был маленьким, она ложилась рядом.
— Ты такой мягкий. Как персик, — шептала она.
Гладила. Долго. Молча. Под одеялом.
Иногда просто смотрела, как я сплю.
Или делала вид, что смотрит.
А я замирал. Зажмуривался.
Становился мебелью. Воздухом.
Только бы не дышать, не чувствовать, не быть здесь и сейчас.

Я не знал, как это называется.
Просто знал: это происходит.
Это неправильно. Этого — нельзя.

Я сказал однажды. В девять лет.
Тихо, почти шёпотом:
— Мне не нравится, когда ты так делаешь.
Она обиделась.
— Ты что, стыдишься меня? Я же тебя родила. Я твоя мама.
Услышал я.

Она ушла.
Вернулась.
И снова дотронулась.
Словно я ничего не говорил.
Словно слова не имели веса.
Словно я — не имел веса.

После этого я стал другим.
Я исчезал внутрь себя.
Касание стало словно насилие.
Ладонь — угроза.
Я учился дышать тихо. Очень тихо.
Спал, завёрнутым, как в саван.
Молчал. Всегда.

Я вырос.
Но это не прошло.
Я не мог здороваться за руку.
Не мог стоять в очереди, когда кто-то сзади.
Не мог терпеть взгляд — слишком близко.

Секс?
Поцелуи?
Нет.
Невозможно.
Это — вгрызание в кожу.
В мою кожу.

Я не рассказывал.
Потому что не знал, как и кому.
Ни один язык не объясняет, как это — ненавидеть тепло.
Как это — бояться быть тронутым.
Даже по-доброму. Особенно — по-доброму.

А потом это случилось.

Поздний вечер.
Я шёл домой.
Наушники. Пакет с лапшой.
Свет фонарей. Тишина.
Поворот во двор.

И вдруг — рука.
Кто-то схватил меня за плечо.
Грубо. Без спроса.
— Эй, братан, подскажи...
Я не дослушал.

Дальше я себя не контролировал.
Я не думал. Не решал.
Моё тело само. Само все сделало.

Первый удар — в лицо.
Второй — в челюсть.
Третий — в висок.
Я бил. Бил. Бил.
Не его. Не мужчину. Прикоснувшегося ко мне.
Я бил — руку.
Пижаму.
Сироп.
Ванну.
Молчание.

Я бил всё, что когда-либо прикасалось ко мне без спроса.
Бил за то, что нельзя было стереть.
За то, что въелось под кожу.
За то, что осталось.

Когда я остановился, он не двигался.
Рука вытянута в сторону.
Ладонь — открыта.

Я отодвинул её ботинком.
Осторожно.
Без злобы.
И вдруг понял:
Я дышу.

Свободно.
Без внутренней жижи.
Без липкой ваты в груди.
Без страха, что сейчас дотронутся снова.

Я пошёл к ней.
Пешком. Сквозь город.
Мимо витрин. Машин. Людей, которые не знали, что ночь изменилась.

Открыл дверь.
Она была дома.
Как всегда — в халате, с кремом на руках.
Свет на кухне. Тёплый.
Лицо — родное.
Слишком.

— Ты что, с вещами? — спросила она. — Уволился?
Я поставил пакет.
Сел.
Смотрел ей в лицо.
И сказал:
— Я только что убил человека.

Она улыбнулась.
Села рядом.
Положила руку мне на плечо.
— Ты у меня всё на себя берёшь...
Погладила.
Тихо.
Спокойно.

Словно я — подушка.
Словно я — мебель.
Словно ничего не было.
Словно я только что не сказал, что убил человека.

Я не сказал больше ни слова.
Не потому, что не знал, а потому, что знал: она не услышит.