1000 Причин стать убийцей - Чужие слова всё-таки что-то значат
Он всегда считал, что терпение — это его сильная сторона. И что глупо выходить из себя из-за мелочей. Но именно мелочи он копил годами. Как крошки на столе — вроде не мешают, пока не прилипнут к локтю.
Капуста была одной из таких крошек. Её слишком много было в его детстве: бесконечные борщи, голубцы, квашеная, тушёная, жареная, сырая. Он просил меньше — мать отмахивалась: «Это полезно». Он пытался не есть — заставляли сидеть над тарелкой, пока не доест. И каждый раз одно и то же чувство — его слова не имеют значения.
В тот вечер он просто хотел шаурму. Простую. С мясом. Без капусты. Он сказал это спокойно, дважды уточнил. Парень за стойкой кивнул, отметил заказ.
Придя домой, переодевшись и сев за стол, он распаковал шаурму и сделал укус. Хрустнуло. Но не мясо. Не сочный лук. Не огурцы. Это была капуста. Мокрая, холодная, пресная капуста.
Капуста была одной из таких крошек. Её слишком много было в его детстве: бесконечные борщи, голубцы, квашеная, тушёная, жареная, сырая. Он просил меньше — мать отмахивалась: «Это полезно». Он пытался не есть — заставляли сидеть над тарелкой, пока не доест. И каждый раз одно и то же чувство — его слова не имеют значения.
В тот вечер он просто хотел шаурму. Простую. С мясом. Без капусты. Он сказал это спокойно, дважды уточнил. Парень за стойкой кивнул, отметил заказ.
Придя домой, переодевшись и сев за стол, он распаковал шаурму и сделал укус. Хрустнуло. Но не мясо. Не сочный лук. Не огурцы. Это была капуста. Мокрая, холодная, пресная капуста.
Он замер. Прожевал медленно, как будто проверяя — может, показалось? Второй укус. Снова капуста. Толстый слой. Мясо где-то глубоко, как если бы его туда положили для галочки.
Он аккуратно развернул лаваш. Внутри бело-зелёное месиво. Соус разбавлен капустным соком, лаваш размокает. Он смотрел на это молча. Никакой ярости. Только чувство... предательства. Он сидел так несколько секунд, потом медленно завернул шаурму обратно. Взял пакет. И встал.
На улице уже темнело.
Он вернулся к ларьку. Очереди не было. Парень за стойкой всё так же улыбался.
— Я же просил без капусты, — сказал он тихо.
— Так вкуснее, — ответил тот, даже не поднимая глаз.
Эти два слова — «так вкуснее» — оказались финалом. Чужое пренебрежение, чужая уверенность, что он знает лучше.
Он ушёл. Не потому, что простил. А потому, что понял — делать это нужно не на глазах у всех.
Он ждал за углом. Парень закончил смену ближе к полуночи. Тот снял фартук, засунул его в пакет, и пошёл к остановке. Лёгкий расхлябанный шаг — как у человека, которому в жизни всё легко прощается.
Он шёл за ним, не торопясь. Шум дороги заглушал шаги. Где-то в тёмном дворе парень остановился закурить. Это было удобно.
Он подошёл почти вплотную. Тот успел повернуть голову, и в глазах мелькнуло узнавание. Но поздно. Удар в живот сложил его пополам. Второй удар — в лицо. Парень упал, глотая воздух.
— Без капусты, — сказал он, и его кулак встретился с мягким хрящом носа. Хруст. Кровь. Парень забился, прикрываясь руками.
Он бил долго, глухо, методично. Не со злостью — с какой-то тихой уверенностью, что каждая капля капустного сока в шаурме стоит этого. Парень уже не кричал, только хрипел.
Он замер, когда рука была поднята для последнего удара. Ощущение странное: тело хочет добить, а мозг тихо шепчет: «Ещё шаг, и ты не остановишься». Он смотрел на парня, который уже почти не двигался и пытался дышать ровно.
С трудом он отнял руку. Не потому, что пожалел — просто решил, что этого достаточно. Оставить живым было частью наказания. Пусть живёт и помнит, что чужие слова всё-таки что-то значат.
Он аккуратно развернул лаваш. Внутри бело-зелёное месиво. Соус разбавлен капустным соком, лаваш размокает. Он смотрел на это молча. Никакой ярости. Только чувство... предательства. Он сидел так несколько секунд, потом медленно завернул шаурму обратно. Взял пакет. И встал.
На улице уже темнело.
Он вернулся к ларьку. Очереди не было. Парень за стойкой всё так же улыбался.
— Я же просил без капусты, — сказал он тихо.
— Так вкуснее, — ответил тот, даже не поднимая глаз.
Эти два слова — «так вкуснее» — оказались финалом. Чужое пренебрежение, чужая уверенность, что он знает лучше.
Он ушёл. Не потому, что простил. А потому, что понял — делать это нужно не на глазах у всех.
Он ждал за углом. Парень закончил смену ближе к полуночи. Тот снял фартук, засунул его в пакет, и пошёл к остановке. Лёгкий расхлябанный шаг — как у человека, которому в жизни всё легко прощается.
Он шёл за ним, не торопясь. Шум дороги заглушал шаги. Где-то в тёмном дворе парень остановился закурить. Это было удобно.
Он подошёл почти вплотную. Тот успел повернуть голову, и в глазах мелькнуло узнавание. Но поздно. Удар в живот сложил его пополам. Второй удар — в лицо. Парень упал, глотая воздух.
— Без капусты, — сказал он, и его кулак встретился с мягким хрящом носа. Хруст. Кровь. Парень забился, прикрываясь руками.
Он бил долго, глухо, методично. Не со злостью — с какой-то тихой уверенностью, что каждая капля капустного сока в шаурме стоит этого. Парень уже не кричал, только хрипел.
Он замер, когда рука была поднята для последнего удара. Ощущение странное: тело хочет добить, а мозг тихо шепчет: «Ещё шаг, и ты не остановишься». Он смотрел на парня, который уже почти не двигался и пытался дышать ровно.
С трудом он отнял руку. Не потому, что пожалел — просто решил, что этого достаточно. Оставить живым было частью наказания. Пусть живёт и помнит, что чужие слова всё-таки что-то значат.
(голосов: 3)
Категория: Страшные рассказы
