Страшилка

Коля немного загулялся и поэтому очень торопился домой. Было уже за десять вечера, и он думал: «Ё-моё, от мамы-то как влетит!». Но тут краем глаза он что-то заметил и резко остановился.

В тёмном переулке горели два ярко-зелёных глаза. «Кошка, наверное» - решил Коля и подошёл поближе. Наш Николай очень любил кошек и гладил каждую встречную-поперечную. Тут глаза мигнули и исчезли. Коля пожал плечами и ринулся дальше. Но в следующем переулке опять горели те же самые огоньки. Тут уж Коля решил оглядеть переулок: нет ли в нём дырок в подвал? Возможно, кошка пробралась через них. Но даже с фонариком он ничего не нашёл: ни кошки, ни дырки.

Мальчик побежал дальше, но теперь ему стало как-то неуютно, беспокойно. Пробегая мимо каждого переулка, он осторожно заглядывал туда, но ничего не видел. В двух переулках от дома он снова заглянул за угол и... увидел их.

Пред глазами белая мгла,
Под сапогами ломается снег,
Над моей головой лучистый свет...
Так и понял: зима пришла.

Холодно зимой, холодно в лесу.
Чёрные пальцы - снежинка на носу.
Ну а с неба их без числа!
Так и понял: зима пришла.

Раньше шёл, бежал неспешно домой;
Споткнулся, упал и громко хрустнул ногой.
В сугроб укутал, вот дела...
Так и понял: зима пришла.

Запах ладана пропитал дешевый ковролин номера в отеле. Николай Петрович, коммивояжер из Нижнего Тагила, отхлебнул теплого пива и уставился в мутный экран телевизора. Шла передача про экстрасенсов. На экране лысый человек с пронзительным взглядом рассказывал о вибрациях земли и чакрах, которые блокируют денежный поток.

Николай Петрович фыркнул. Деньги его текли совсем в другую сторону – к банку, который требовал выплату по кредиту за новую "Ладу". Он выключил телевизор и подошел к зеркалу. В тусклом свете отражался немолодой, уставший человек с мешками под глазами и намечающейся лысиной.

"Вот она, чакра нищеты!" – подумал Николай Петрович, поглаживая живот. Внезапно изображение в зеркале исказилось. Не лицо Николая Петровича смотрело на него, а... маска. Безгубая, с провалами вместо глаз и злобной ухмылкой. Маска медленно кивнула.

О'кей, пристегни ремни и надень фартук, сейчас будет грязно.

Я был номером. Не именем, не личностью, а номером в бесконечной таблице Excel, где мои навыки "эффективного просиживания штанов" оценивались на 3.7 из 5. Я работал в "Ложко-Блеск", корпорации, которая штамповала одноразовые ложки с ароматом чеснока. Кто их покупал? Да какая разница, главное – план горел. Моя жизнь была вкусом пережаренного кофе и запахом чужой депрессии. Я мечтал о побеге, о чем-то настоящем, о... да хоть о зомби-апокалипсисе, лишь бы что-то сломало этот замкнутый круг.

И вот, однажды ночью, после особенно вдохновляющего совещания о "повышении лояльности к чесночным ложкам", я увидел её. Листовка, приклеенная скотчем к телефонной будке, словно гнойник на лице города. "Ты устал? Ты чувствуешь себя лишним? Присоединяйся к Комитету по Ликвидации Лиц".

Он не молился – он шептал имена тех, кто сделал его таким.

Ночь висела над миром, словно прогнивший саван. Беззвездная, безлунная, лишь слабый отблеск багрового гнилья поднимался из болота Ушедших Душ. Там, где земля истекала жижей и вонью, стояла хижина, сколоченная из костей и гнилого дерева. Внутри мерцал огонь, отбрасывая пляшущие тени на стены, украшенные амулетами из человеческих волос и засушенных глаз.

В хижине сидел он – Старый Калека, чье имя давно было забыто, а память превратилась в паутину лжи и безумия. Его лицо, испещренное шрамами и язвами, напоминало карту ада. В дрожащих руках он держал чашу, сделанную из человеческого черепа, наполненную густой, черной жидкостью.

Попала одна девочка один раз в больницу с переломом ноги. В палате было светло и уютно, там уже лежали две девочки с переломом руки и еще одна девочка совсем при смерти - без сознания. Лежала новенькая в палате 3 дня, а на четвертый умерла та девочка, которая без сознания лежала. Ну, умерла, так умерла. Время идёт - все умирают! Все конечно, расстроились, и девочки из палаты тоже...

Вот один раз проснулась девочка ночью из-за шороха в соседней комнате - операционной. Видит - Лена и Катя (девочки из палаты) тоже не спят. Лежали они, лежали, вдруг к ним в дверь постучали, а они притворились, что спят. Зашла медсестра. Подошла она к пустой кровати и сказала:
- Спи, Милочка, спи! Девочки тоже спят! - И ушла.

Все перепугались, посмотрели на пустую кровать и закричали.

Эта необычная история произошла в небольшом посёлке рядом с Кемерово, примерно в середине лета.

На тот момент мне было лет десять. Мы с мамой отправились в тайгу. Уже и не припомню: по ягоды, по грибы ли мы собрались, либо просто подышать, но всё же пошли. Ходили мы где-то часа три. Затем начала портиться погода, и мы отправились домой.

Уже не помню как, но я осталась одна. Пыталась звать маму, но вовремя вспомнила, что медведь тут не редкость, и замолкла. Блуждала я долго, вплоть до темноты. Мобильный упрямо не ловил сеть, поэтому позвонить я не могла. Когда стало совсем темно, я села под сосну и заплакала (просто я тогда жутко боялась темноты и всяких привидений). И тут в кустах промелькнуло что-то белое. Первая мысль была что-то вроде: "Ну всё, конец. Это призрак, он выпьет всю мою кровь"...

Утро, как отрез новой ткани, выткалось из солнечных нитей. Не то чтобы я питал слабость к подобным утрам – скорее, они вызывали легкую тревогу, предчувствие сдвига, как тихий шорох за спиной. Четверо нас: Максим, с его маниакальной уверенностью водителя, Аня, одержимая грибами, Сергей, словно сотканный из молчания, и Лена, вечно ищущая что-то в ускользающих кадрах, – втиснулись в видавший виды джип Максима и направились за город.

Лес встретил нас удушающей тишиной. Не та тишина, что успокаивает, а та, в которой слышишь, как бьется твое собственное сердце. Максим, буркнув что-то про "не разбредаться", растворился в подлеске. Его слова повисли в воздухе, как ненужный комментарий к фильму, который и так уже начался. Аня, как сомнамбула, побрела в чащу, ее глаза горели лихорадочным блеском грибного азарта. Сергей, ее тень, следовал за ней с отрешенностью человека, знающего, что его роль – быть вторым планом. Лена, как всегда, подняла свой фотоаппарат, пытаясь поймать ускользающую игру света, словно в этом заключался какой-то важный ответ.

Запах сырой земли и прелых листьев въелся в мои легкие. Осень в Молдавии – время увядания, время, когда виноградники сбрасывают багряный покров, а туман стелется над Днестром, словно саван. Я, Адриан, патологоанатом из Кишинева, всегда ощущал эту пору как предвестие чего-то недоброго. Но этот год... этот год обещал быть особенным и не в лучшую сторону.

Меня вызвали в небольшую деревушку, затерянную в Кодрах – густых лесах, покрывающих центральную часть страны. Причина – странная смерть пастуха Василе. Местные шептались о проклятии, о злых духах, потревоженных в древних курганах. Я, конечно, в эти сказки не верил. Наука, логика – вот мои ориентиры. Но что-то в голосе диспетчера, когда он отдавал распоряжение, заставило меня поежиться.

Ночь густела, словно смола, просачиваясь в щели покосившейся избы. В избе, в полумраке, сидел старый знахарь, дед Пахом. Лицо его, изрытое морщинами, казалось маской, вырезанной из сушеного гриба. Глаза, тусклые, как угли в остывающем костре, мерцали недобрым светом.

Пахом помешивал в чугунке варево, от которого по избе расползался тошнотворный запах гнили и прелой земли. На столе, рядом с чадящей лучиной, лежала кость – длинная, белая, словно выбеленная луной. Кость принадлежала, как поговаривали, утопленнице, что являлась по ночам на берег реки и завывала, ища свою потерянную любовь.

В дверь постучали. Стук был тихий, царапающий, словно мышь скребется в поисках зерна. Пахом вздрогнул. Он ждал этого стука, но все равно нутро его похолодело.
– Кто там? – прохрипел старик, стараясь придать голосу твердость.
За дверью молчали. Потом послышался шорох, словно кто-то провел когтем по дереву.