1000 Причин стать убийцей - Боль заканчивается только после смерти
Он всегда старался быть полезным.
Мальчиком таскал сумки соседкам, потому что «мама так просила». В институте он писал курсовые за всех подряд — даже за тех, кто называл его «шваброй». На работе не уходил в отпуск, подменяя коллег — ведь они уставали. А он... он «просто держался».
Первые признаки болезни никто не заметил. Они были слишком добрыми.
Он начал оставлять анонимные переводы на счета тяжело больных. Потом — не только больных. Алкоголикам у подъезда он покупал еду. Они матерились, пинали пакеты — а он продолжал носить. Он не злился. Он чувствовал... вину. Странную, липкую. Как будто это он родил их такими.
К моменту, когда он взял ипотеку, чтобы «вселить» в квартиру незнакомого пенсионера-инвалида, у него не осталось друзей. Кто-то говорил, что он просто «впаренный добряк». Но никто не спросил — а что у него внутри?
Мальчиком таскал сумки соседкам, потому что «мама так просила». В институте он писал курсовые за всех подряд — даже за тех, кто называл его «шваброй». На работе не уходил в отпуск, подменяя коллег — ведь они уставали. А он... он «просто держался».
Первые признаки болезни никто не заметил. Они были слишком добрыми.
Он начал оставлять анонимные переводы на счета тяжело больных. Потом — не только больных. Алкоголикам у подъезда он покупал еду. Они матерились, пинали пакеты — а он продолжал носить. Он не злился. Он чувствовал... вину. Странную, липкую. Как будто это он родил их такими.
К моменту, когда он взял ипотеку, чтобы «вселить» в квартиру незнакомого пенсионера-инвалида, у него не осталось друзей. Кто-то говорил, что он просто «впаренный добряк». Но никто не спросил — а что у него внутри?
Он всё чаще ловил себя на ощущении: кто-то рядом страдает, и это из-за него. Женщина в автобусе плачет — он виноват, что не утешил. Мальчик с ДЦП в рекламе — он виноват, что не отправил денег. Мужик с опухолью в блоге — он виноват, что не нашёл врачей.
Он начал видеть в чужом страдании задачу. Миссию. Долг. Болезнь превращалась в идеологию.
И вот однажды он пошёл на кладбище.
Там, между двух оград, сидела старая, высохшая, как корень, женщина. Вся в чёрном. Он сел рядом. Она рассказала, что живёт одна. Сын умер. Муж ушёл к другой и тоже умер. Её никто не любит. Не зовёт. Не ждёт.
Он слушал. Он взял её за руку. Она вытирала нос рукавом и сказала:
— Я не понимаю, зачем живу.
Это стало ключом. Он понял: его долг — избавлять от боли, а боль заканчивается только после смерти.
Эпизод первый.
Первым стал сосед. Он говорил, что устал жить. У него были боли в спине. Проблемы с почками. И никто его не любил.
Он помог ему.
Эпизод второй.
Потом была та самая женщина с кладбища. Он пришёл к ней, тихо вошёл, погладил по волосам, предложил чай — и сделал всё, как врач.
Эпизод третий.
Она работала гардеробщицей в поликлинике. Ходила, сгорбленная, вся в сером, с неизменной фразой:
— Проходите, обувь на бахилы.
Однажды он остался в коридоре дольше, чем нужно. Смотрел, как она обходит свой угол, как медленно садится, как незаметно смахивает слёзы, думая, что её никто не видит.
Потом он узнал: у неё умер ребёнок. Десять лет назад. Не выходит из депрессии. Муж ушёл. Живёт одна.
Он пришёл к ней домой с «передачей от пациентов». Посидел. Помолчал. Она расплакалась. Сказала:
— Мне всё время кажется, что он где-то там. Что если я умру, я к нему попаду.
Он просто кивнул.
И через час она была рядом с сыном. Навсегда.
Эпизод четвертый.
Парень с телеграм-канала про суицид. Писал страшные вещи: «Хочу спрыгнуть, но боюсь испортить бетон», «Хочу исчезнуть, но нет доступа к химии».
Он следил за ним две недели. Писал под анонимным ником, поддерживал, не спорил, только слушал.
И когда Алексей выложил фото с адресом и надписью «Если кто хочет попрощаться — до 23:00», он приехал.
Зашёл. Не ломал. Просто сел рядом.
— Я могу помочь, — сказал.
Парень сначала испугался, потом расплакался. Но согласился.
Он даже попросил обнять.
Эпизод пятый.
Он встретил её у мусорного бака. Она копалась в пищевых отходах, от неё пахло лекарствами и чем-то безнадежным.
Она рассказала: её выгнала дочь. Пенсия — шесть тысяч. Живёт в подвале.
— Я ведь никому не мешаю... правда? — спросила она, дрожа от холода.
Он отвёл её к себе. Помыл. Напоил.
А ночью вошёл в комнату с подушкой и шепнул:
— Ты была хорошей. Правда.
Она даже не испугалась.
Эпизод шестой.
Он не виделся с сестрой десять лет. Она звонила редко. В основном, когда нужна была помощь. Деньги. Лекарства. Присмотреть за собакой.
Однажды она позвонила и сказала:
— Я просто устала. Всё рушится. Муж пьёт. Ребёнок — нарк. Я сама не знаю, зачем живу.
Он приехал.
Сел рядом.
Она впервые попросила:
— Обними меня, как раньше.
Он обнял.
И потом долго держал.
Держал за шею.
Он не чувствовал себя убийцей. Он чувствовал — мир стал тише.
Он был уверен: смерть — это не конец, а избавление. Он не лишал — он освобождал.
Когда его поймали, он не прятался. Он честно рассказал о каждом случае. Даже о том бомже (эпизод седьмой), который кричал, что хочет жить, когда он начал его душить. Даже о девочке-аутистке (эпизод восьмой), которую он задушил, пока её мать выходила в аптеку.
— Я избавлял, — повторял он следователю. — Они страдали. Вы же видите. Это не я их мучил. Это мир.
В зале суда он говорил тихо. Без оправданий. Без злобы. Он не рыдал. Не просил.
Он говорил, как будто читает лекцию. Спокойно. Ровно.
Он даже не использовал слово «убийство».
Он называл это облегчением страданий.
Прокурор кричал:
— Вы — маньяк. Вы решали, кто должен умереть! Вы — не бог!
Он кивал.
А потом сказал:
— А вы решаете, кто должен мучиться. Вы называете это системой. Но в этой системе нет кнопки «Стоп». Я стал ею. Я был тем, кто выключал крик. Кто гасил пламя. Не потому, что хотел. А потому что должен был.
Судья читал приговор. Пожизненное.
Он слушал, как будто речь шла о ком-то другом.
А потом добавил — почти шепотом, но это попало в протокол:
— Знаете, что страшно? Не то, что я это делал. А то, что никто другой этого не делал.
И что все, кому я помог... были благодарны.
Он всегда старался быть полезным.
Он начал видеть в чужом страдании задачу. Миссию. Долг. Болезнь превращалась в идеологию.
И вот однажды он пошёл на кладбище.
Там, между двух оград, сидела старая, высохшая, как корень, женщина. Вся в чёрном. Он сел рядом. Она рассказала, что живёт одна. Сын умер. Муж ушёл к другой и тоже умер. Её никто не любит. Не зовёт. Не ждёт.
Он слушал. Он взял её за руку. Она вытирала нос рукавом и сказала:
— Я не понимаю, зачем живу.
Это стало ключом. Он понял: его долг — избавлять от боли, а боль заканчивается только после смерти.
Эпизод первый.
Первым стал сосед. Он говорил, что устал жить. У него были боли в спине. Проблемы с почками. И никто его не любил.
Он помог ему.
Эпизод второй.
Потом была та самая женщина с кладбища. Он пришёл к ней, тихо вошёл, погладил по волосам, предложил чай — и сделал всё, как врач.
Эпизод третий.
Она работала гардеробщицей в поликлинике. Ходила, сгорбленная, вся в сером, с неизменной фразой:
— Проходите, обувь на бахилы.
Однажды он остался в коридоре дольше, чем нужно. Смотрел, как она обходит свой угол, как медленно садится, как незаметно смахивает слёзы, думая, что её никто не видит.
Потом он узнал: у неё умер ребёнок. Десять лет назад. Не выходит из депрессии. Муж ушёл. Живёт одна.
Он пришёл к ней домой с «передачей от пациентов». Посидел. Помолчал. Она расплакалась. Сказала:
— Мне всё время кажется, что он где-то там. Что если я умру, я к нему попаду.
Он просто кивнул.
И через час она была рядом с сыном. Навсегда.
Эпизод четвертый.
Парень с телеграм-канала про суицид. Писал страшные вещи: «Хочу спрыгнуть, но боюсь испортить бетон», «Хочу исчезнуть, но нет доступа к химии».
Он следил за ним две недели. Писал под анонимным ником, поддерживал, не спорил, только слушал.
И когда Алексей выложил фото с адресом и надписью «Если кто хочет попрощаться — до 23:00», он приехал.
Зашёл. Не ломал. Просто сел рядом.
— Я могу помочь, — сказал.
Парень сначала испугался, потом расплакался. Но согласился.
Он даже попросил обнять.
Эпизод пятый.
Он встретил её у мусорного бака. Она копалась в пищевых отходах, от неё пахло лекарствами и чем-то безнадежным.
Она рассказала: её выгнала дочь. Пенсия — шесть тысяч. Живёт в подвале.
— Я ведь никому не мешаю... правда? — спросила она, дрожа от холода.
Он отвёл её к себе. Помыл. Напоил.
А ночью вошёл в комнату с подушкой и шепнул:
— Ты была хорошей. Правда.
Она даже не испугалась.
Эпизод шестой.
Он не виделся с сестрой десять лет. Она звонила редко. В основном, когда нужна была помощь. Деньги. Лекарства. Присмотреть за собакой.
Однажды она позвонила и сказала:
— Я просто устала. Всё рушится. Муж пьёт. Ребёнок — нарк. Я сама не знаю, зачем живу.
Он приехал.
Сел рядом.
Она впервые попросила:
— Обними меня, как раньше.
Он обнял.
И потом долго держал.
Держал за шею.
Он не чувствовал себя убийцей. Он чувствовал — мир стал тише.
Он был уверен: смерть — это не конец, а избавление. Он не лишал — он освобождал.
Когда его поймали, он не прятался. Он честно рассказал о каждом случае. Даже о том бомже (эпизод седьмой), который кричал, что хочет жить, когда он начал его душить. Даже о девочке-аутистке (эпизод восьмой), которую он задушил, пока её мать выходила в аптеку.
— Я избавлял, — повторял он следователю. — Они страдали. Вы же видите. Это не я их мучил. Это мир.
В зале суда он говорил тихо. Без оправданий. Без злобы. Он не рыдал. Не просил.
Он говорил, как будто читает лекцию. Спокойно. Ровно.
Он даже не использовал слово «убийство».
Он называл это облегчением страданий.
Прокурор кричал:
— Вы — маньяк. Вы решали, кто должен умереть! Вы — не бог!
Он кивал.
А потом сказал:
— А вы решаете, кто должен мучиться. Вы называете это системой. Но в этой системе нет кнопки «Стоп». Я стал ею. Я был тем, кто выключал крик. Кто гасил пламя. Не потому, что хотел. А потому что должен был.
Судья читал приговор. Пожизненное.
Он слушал, как будто речь шла о ком-то другом.
А потом добавил — почти шепотом, но это попало в протокол:
— Знаете, что страшно? Не то, что я это делал. А то, что никто другой этого не делал.
И что все, кому я помог... были благодарны.
Он всегда старался быть полезным.
(голосов: 2)
Категория: Страшные рассказы
Немного смешно даже