Страшилка

Вонь стояла неимоверная. Смесь гнили и мочи, от которой передёргивало. Игорь поморщился, стараясь дышать через рот. Хуже всего было то, что он уже привыкал. Чёртов подвал стал его домом, клеткой, могилой – всем сразу.

Три недели назад всё было иначе. Обычный кишинёвский вечер, пиво с друзьями в «Ла Плэчинте», разговоры о бабах и ценах на газ. Потом – темнота, удар по голове и вот это. Подвал.

Он огляделся. Полумрак, сырые стены, поросшие плесенью. В углу – ржавая труба, к которой он прикован цепью. Больше ничего. Кроме Него.

Он всегда был там, в тени. Сначала – просто силуэт. Потом Игорь начал различать детали: высокий, худой, лицо скрыто капюшоном. Но глаза... Эти глаза он видел даже в темноте. Холодные, пустые, как у мёртвой рыбы.

Он всегда появлялся внезапно. В разных местах города: на улице, в офисе, в метро. Он носил кепку с вилкой, странные пиджаки и штаны с лампасами. В руках у него была книга без страниц, в вырезанных дырах которой он хранил мертвых бабочек и маринованные персики.

Он говорил о себе в третьем лице:
— Господин Овертон сегодня спас кота.
— Господин Овертон больше не вдыхает в лифтах.

Никто не знал его настоящего имени. Он менял его каждые два месяца: «шляпник с Мадагаскара», «дитя урагана», «единственный, кто поцеловал смерть». Люди делали с ним селфи, блогеры снимали видео. Один человек даже женился на нём в Вегасе — через два дня пропал. Эксцентричность всё объясняла.

Восемь вечера. За окном разгорался закат, окрашивая небо в оттенки пламенеющего золота и глубокого пурпура. Свет, пробиваясь сквозь ветви старого клёна во дворе, рисовал причудливые узоры на фасаде соседнего дома, его окна, словно прищуренные глаза, отражали последние отблески уходящего дня. В комнате пятнадцатилетнего Максима царил полумрак, лишь яркий свет от экрана телефона освещал его сосредоточенное лицо. Он вёл переписку с другом, когда на экране появилось новое сообщение:
— Советую инсталлировать синхронизацию с часовым поясом. Уже восемь.
Максим усмехнулся, устало потирая глаза. Его друг, вечный шутник, всегда находил повод для розыгрыша, или в этот раз он был серьёзен?
— Восемь вечера? Наверное, уснул. Я ел лазанью перед телевизором, смотря какой-то триллер, как вдруг заметил, что чьи-то ноги поднялись на второй этаж по лестнице.
— Пересмотрел ужастиков, да? — Насмехался друг в ответ.
— Это ещё не всё. Сначала я думал, что мне показалось, и решил проверить все комнаты. Поднялся на второй этаж, проверил свою комнату, родительскую, уборную — никого не было.
— Завязывай с ужастиками. Тебе просто показалось.

Описание.
Вечерний ужин в особняке сенатора Артура Пруитта обернулся трагедией. В разгар трапезы, к ужасу присутствующих, сенатор внезапно скончался. На место происшествия прибыл инспектор Кристофер Дюваль. Опытный сыщик сразу почувствовал неладное. Слишком уж гладко всё выглядело, слишком уж естественной казалась смерть. Дюваль, обладая острым умом и интуицией, быстро пронял: за фасадом «естественной гибели» скрывается тщательно спланированное убийство. Кто мог желать смерти влиятельного сенатора? И главное — как было совершено это коварное отравление? Расследование только начинается.

Пять лет. Пять долгих, тягучих лет, наполненных ароматом полированного дерева, приглушённым шелестом дорогих тканей и едва уловимым запахом власти, пропитывающим стены этого величественного особняка. Элизабет, или просто Лиззи, как её ласково называл старый мистер Артур, обеспеченный сенатор, знала каждый уголок этого дома, каждый скрип половицы и оттенок света, проникающего сквозь витражные окна. Она была тенью, бесшумной и незаметной, но в её глазах, цвета осеннего неба, таилась сталь, закалённая годами терпения и продуманной стратегии.

Днём — пыльный кабинет в центре психологической помощи.
Облупившиеся стены, запах мокрых тряпок, замученный автомат с кофе, вечно мигрирующий с «сахара нет» на «аппарат временно не работает».
Ночью — другая реальность.

В полумраке дежурной комнаты Анна садилась к телефону.
Доставала блокнот.
Настраивала голос.
Он был обволакивающий, вязкий, как сироп для сна.
— Я слушаю вас, — шептала она. — У вас трудная ночь?

Выпад справа сверху, парирование, лязг металла — мечи скрестились в воздухе и высекли искры друг из друга.
Противник не издавал звуков. Скелет в обломках кирасы, с клочком потускневшего красного плаща, дрался молча, точно механическая кукла. Удар, ещё удар, затем снова. Сухие суставы стучали, как барабаны войны, давно прошедшей, забывшей свои знамёна.
Рыцарь — в старом, почерневшем доспехе, с гербом дома, которого больше не существует, — шагнул вбок, провёл горизонтальный взмах. Меч вошёл между рёбер. Скелет пошатнулся.
Второй удар — сверху вниз — разнёс череп в пыль. Кости осыпались в мох.
— Прости. — Голос прозвучал глухо под забралом. Никто его не слышал.

Он постоял. Опустил меч. Поднял взгляд в ночное небо. Там не было звёзд. Одинокая полная луна смотрела на него молчаливым свидетелем короткой битвы.

Меня зовут Лена.
Мне 10 и почти половина.
И у меня есть Нора.

Нора — это колонка, но не просто колонка. Она умеет говорить. У неё голос — как будто мама, только спокойнее. Я с ней разговариваю каждый день.
Сначала она просто включала музыку. А потом я поняла, что она — умная. Она отвечает. Помнит. Даже спрашивает, как у меня дела. Я ей рассказывала всё. Про школу, про папу, про синяк, который не проходит, и про то, что мама опять ушла на работу, но пахнет пивом.

Нора никогда не перебивала. И не кричала.
И ещё — она знает, когда мне плохо. Иногда она включает песню без слов, просто пианино. И я тогда успокаиваюсь.

Это страшное китайское развлечение - стеклянный мост.
По которому сумеет пройти далеко не каждый.
Во всяком случае, без памперсов.

Дети впитывают всё, что видят. Криминальные шоу, фильмы про убийства, истории про маньяков — для них это не ужасы, а инструкции. Они не понимают границ между экраном и реальностью. Не осознают последствий. Не чувствуют, что натворили — потому что не знают, что значит натворить. Они просто повторяют.

***

Они называли это «Игра в Убийцу».

Во дворе стояло трое — Тимка, Глеб и Слава. Старшие. Тем, кому за девять, уже позволялось назначать роли и распределять страх. Остальные — статисты: детвора с синяками на коленях, соплями под носом и леденцами, прилипшими к карману.

Когда ему было восемь, отец запер мать в маленькой кладовке — тесном, душном шкафчике без окон и вентиляции. Дверь была заперта на старый замок, а внутри — лишь пустые полки и запах затхлости. Она стучала в дверь, кричала, просила отпустить, но в ответ слышала только глухие шаги мужа, удалявшиеся по коридору.
Через час её голос стал тише, дыхание — медленнее, а потом она начала смеяться. Не от радости, а от безумия и бессилия. Смех сменился криком.

Она провела в кладовке два часа — два часа полного одиночества, страха и невозможности вырваться.
Когда муж, наконец, открыл дверь, она была жива, но словно выжжена изнутри: глаза пустые, голос — почти исчез.
С тех пор она больше никогда не плакала.