Страшилка

Келли всегда была для Чарльза не просто няней, а настоящей подругой. Она знала, как развеселить его, когда он чувствовал себя одиноким, и как поддержать в трудные времена. Но сегодня, когда родители Чарльза уехали на корпоративный вечер, а он остался в своей комнате в наказание, атмосфера в доме была напряжённой и угнетающей. Юноша сидел на кровати, уставившись в потолок. Его мысли метались, как птицы в клетке. Он слышал, как за окном проезжали машины, их шины шуршали по асфальту, создавая ощущение, что жизнь продолжается где-то там, за пределами его запертой комнаты. В недовольство не мог сдержать гнев и начал журить, проклиная родителей за их строгость. Но вскоре его гнев сменился решимостью. Он не собирался оставаться здесь, в этом заточении.
Собравшись с мыслями, Чарльз достал из-под подушки молоток и отвёртку из нижнего ящика компьютерного стола, которые он прятал там на случай, если ему понадобится выбраться. Вставил отвёртку в щель между дверью и косяком и, с силой ударив молотком, услышал треск. Дверь поддалась, и он с облегчением открыл её. Свежий воздух, наполненный запахом осени, обдал его, когда он спустился по лестнице.

Кухня, некогда уютное сердце их совместной жизни, теперь превратилась в студию. Яркий, неестественный свет кольцевой лампы, установленной прямо над большим столом с подставками, заливал пространство холодным, почти клиническим сиянием. Часто включающие в себя дополнительные полки и ящики для хранения посуды и кухонных принадлежностей, находясь под рукой. Отдельный модуль, который был расположен в центре кухне, предлагал дополнительное пространство для готовки. Со временем трапезная наполнялась смешанным амбре из кардамона, розового и белого перца, гвоздики с лимоном, мускатного ореха, и сплетающегося базилика с шафраном. Наташа, его Наташа, которую он знал и любил, теперь была не просто девушкой, а ведущей кулинарного стрима. Каждодневное мельтешение взад-вперёд, насыщенный цвет ингредиентов и бесконечный монолог с мерцающим экраном смартфона. Как же она много говорит со вшивыми анонимами и ноунеймыми. Пролетающий чат из комментариев, летящие поверху эмодзи со смеющимися рожицами и сердцами с часовыми прямыми трансляциями. Они что-то пишут, спрашивают, и она нескончаемым потоком отвечает и говорит, говорит, говорит. Без остановки. Каждый Божий день. Все эти движения и речи были направлены не на него, а на камеру, на невидимую, но вездесущую аудиторию. Она готовила, и каждый её жест, очередное отыгранное театральное слово, улыбка с шутками для разогрева были частью тщательно срежиссированного представления.

Мои глазки открылись будто бы сами по себе. Я увидел всё то же, что видел раньше - маму рядом. От неё странно пахло, как и в прошлый раз, как и в позапрошлый... От этого запаха мне становилось немного плохо и я начинал плакать. С пола поднялся какой-то дядя и, потерев глаза, посмотрел на меня. Серёжа. Мама называла его Серёжей.
- Ну, страна, доброе утро. - сказал Серёжа.
Серёжа взял меня на руки. От него не пахло так, как от мамы.
- Ну, ну что ты, маленький? Всё, хорош-о-о... - немного пропев сказал Серёжа, покачивая меня вверх-вниз. Мама задвигалась.
- О, а вот и мамочка проснулась. Привет, ма-амочка! - сказал Серёжа моей маме, взяв мою ручку и помахав ей.
- М-м... Серёж... Сколько сейчас? - спросила мама не открыв глаза.
- Без пятнадцати час. - ответил Серёжа.
- Блин, снова проспала... - ответила мама. Она начала плакать. Серёжа вместе со мной сел рядом с ней и обнял нас.

Сначала он подумал, что это он забывает.
Такое случается — лица выскальзывают из памяти, имена расплываются, как чернила на дождливой бумаге.

В понедельник он пришёл на работу и заметил, что за соседним столом пусто. Компьютер выключен, стул задвинут. Он спросил коллег:
— А где Артём?
— Какой Артём? — переспросила бухгалтер.
— Ну... Артём. Из второго отдела.
Бухгалтер посмотрела на него чуть дольше, чем обычно смотрят, когда не понимают шутку.
— У нас никогда не было Артёма.

Вечером он пытался вспомнить лицо. Оно ускользало. Сначала нос стал размытым, потом глаза, потом голос. Он был уверен, что помнил, но память оставалась пустой.

В 10 лет ездила в лагерь, наш домик был задорный и шумный, вечно что-то придумывали. Вожатые на нас злились, ведь они вечером не могли уйти пить, как другие. Однажды старший вожатый предложил почитать нам книгу на ночь, которую, кроме нас, никому-никому не читал. Мы согласились, он приходил и читал нам "Дракулу". А потом сказал, что вампиры есть на самом деле и ночью бродят по лесу. Всю оставшуюся смену мы жевали чеснок и боялись выходить из домика по вечерам. А вожатые квасили и ржали над нами.

В восемь лет родители отправили меня в летний лагерь. На ночь детские спальни вожатая, жутко ворчливая тетка, запирала на ключ. Многих это крайне возмущало, так как приходилось терпеть до утра, если вдруг приспичивало, то я пару раз мочился в кровать. Одним прекрасным утром просыпаемся с витающим в воздухе душком каках. Кто-то навалил кучку прямо под дверью, а вожатая как раз и угодила в неё шлёпанцем. Виновник себя не выдал. Мысленно благодарю того героя, который противостоял терракту "закрытых дверей".

Бегал за мной один паренек в летнем лагере, лет восьми. Ничего лучше, чем кинуть в голову ему камень в ответ на его признания в любви, я не нашла. Вправлять мозги в мою голову вызвали родителей...

Он лежал, вжавшись в подушки, и каждый вдох отдавался тупой болью в груди. Воздух, казалось, становился всё тяжелее, как будто наполнял лёгкие свинцом. Сухость во рту, дрожь в пальцах, жгучая слабость — всё это стало привычным фоном его последних дней. Он уже знал: надежды нет.
— Жаль... — прошептал он еле слышно. — Столько хотел... столько не успел...

В голове мелькали обрывки несбывшихся планов: поездка к морю, книга, которую он так и не дописал, обещание свозить дочь на тот самый аттракцион, что она просила. Всё это уже никогда не случится. И от этого жгло внутри не меньше, чем болезнь.

Он повернулся к жене, с трудом подняв взгляд. Её глаза были полны слёз, но она молчала, боясь прервать его дыхание.
— Слушай... — он прервался, чтобы перевести дыхание. — У меня странная просьба... Похорони меня... в четырёхместном гробу... Чтобы... чтобы не было тесно.

Валентина Николаевна, пятидесяти трёх лет от роду, была живым монументом ушедшей эпохи, женщиной, чьё сознание, казалось, застыло где-то между передовицами «Правды» и предвкушением нового пятилетнего плана. Всё, что касалось нейросетей, искусственного интеллекта и прочих порождений цифрового века, вызывало в ней не просто неприятие, а глубоко укоренившуюся, всепоглощающую ненависть. Она презирала эти бездушные алгоритмы, эти «мозги» без души, которые, по её мнению, стремились поработить человечество. Её младший внук, юный отпрыск новой, «испорченной» эпохи, не смел даже держать смартфон в кармане своих джинсов — Валентина Николаевна была убеждена, что это неминуемо приведёт к «сбою в хозяйстве», к нарушению привычного, понятного ей порядка вещей. Понятия «диджеинг», «видеомонтаж», «фотошоп» были для неё лишь бессмысленным набором звуков, а «боты» — не иначе как исчадием ада, порождением лукавого. Соседи, люди более приземлённые, склонные к компромиссам с реальностью, считали Валентину Николаевну, мягко говоря, странной. Её резкие, порой крикливые высказывания о «вселенском зле» гаджетов и «зомбировании» молодёжи вызывали у них лишь снисходительные улыбки и желание поскорее ретироваться. Встречи с ней на лестничной площадке стали избегаться, даже случайный взгляд старались перевести на нейтральную поверхность стены.

В старинном поместье, окутанном туманами и монотонной рутиной давно минувших дней, разворачивалась драма, скрытая от посторонних глаз. Никто, кроме самой Элизы, не догадывался о её коварном плане. Юстас, некогда её супруг, человек добрый, но наивный, ушёл из жизни не по естественным причинам. Его имущество, обширные земли и несметные богатства, теперь принадлежали ей, Элизе, женщине с сердцем из камня и душой, чёрной как смоль. Её дочери, Аннабет и Маргарита, были её точным отражением, воплощением всевозможных пороков, генетически запрограммированные на жестокость и эгоизм.
Женщина, высокомерная стальная грымза и мегера, обладала острым, как бритва, взглядом, который мог пронзить насквозь. Однажды, наблюдая из окна за тем, как Золушка, её падчерица, с нежностью подкармливает местного мальчишку, её пронзило чувство глубокого отвращения. Мальчик, чьё имя было забыто даже им самим, был из семьи, где царили нищета и насилие. Отец, пьющий не просыхая, избивал его мать, а сам юнец жил в постоянном страхе и голоде, в семье из трёх несчастных, постоянно недоедающих и неряшливо одетых детей. Золушка, чьё сердце было полно сострадания, втихаря выносила из кухни всё, что могла: куски мяса, свежие салаты, ароматные котлеты, ломтики хлеба, чтобы хоть как-то облегчить его страдания.

Превращение Вячеслава Сергеевича началось незаметно – как и любая серьезная болезнь, медленно распространяющаяся по организму. Поначалу он принимал это за нечто обыденное: просто бледность от недосыпа, просто пальцы, которые стали холоднее обычного. Впоследствии Сергеевич понял – метро выбрало его. Оно пустило корни под кожу, пробралось в лимфатическую систему, проросло извилистыми линиями по внутренностям, нарисовало на сетчатке его глаз карту подземных туннелей.

Кому-то может показаться, что московский метрополитен – всего лишь транспортная артерия, система туннелей, опоясывающая город, помогающая людям перемещаться из точки А в точку Б. Вячеслав же знал – метро это организм. Живой, дышащий, переваривающий. Каждый день он проглатывает миллионы людей посредством эскалаторов-глоток, пропускает их через перистальтику туннелей и выплевывает на поверхность, чтобы вечером снова затянуть обратно. Люди – его питание, но иногда метро требует большего, чем просто перевозить их по своим венам.

В тот вечер Вячеслав Сергеевич застрял на «Библиотеке имени Ленина», где работал смотрителем в ночную смену. График сменился, и он задержался на два часа дольше обычного. Метрополитен затих. Составы перестали ходить. Пассажиры исчезли. На перроне остался лишь Вячеслав – одинокий силуэт в униформе, эхо шагов которого отражалось от мраморных колонн. Освещение ночью всегда приглушенное – экономия электричества после полуночи превращает привычные пространства в пещеры с неясными очертаниями. Впрочем, Сергеевич давно привык.

Помидоры в этом году обещали быть идеальными. Сочные, гладкие, наливные, как на картинке из журнала «Приусадебное хозяйство», который Светлана Павловна хранила уже пятнадцать лет. Она, как обычно, начинала с рассады в марте, терпеливо пикировала ростки, ставила их на солнечный подоконник, поливала и разговаривала с ними — чуть шёпотом, будто боялась спугнуть их нежную тягу к жизни. Помидоры её слушались. В отличие от мужа.

Мужа звали Николай, и за тридцать лет брака он не сделал ничего выдающегося — кроме того, что однажды на свадьбе племянницы умудрился заснуть лицом в торт. Николай был тихим, неагрессивным, но до болезненного безынициативным человеком. Он жил в каком-то своём приглушённом мире, где главными событиями были футбольные трансляции, цены на бензин и редкие поездки в аптеку за валидолом.

Когда-то в юности он казался Светлане Павловне надёжным. «Тихий — значит, домашний», — думала она. Тогда ей было девятнадцать, и она ещё не понимала, что тихий — это не домашний, а равнодушный.