Страшилка

В детских лагерях отдыха очень не любят, когда дети купаются в открытых водоёмах: каждый раз, когда выходят из воды, то одного ребёнка не хватает, хоть плачь! Однажды вдруг лишний ребёнок из воды вышел - так воспитатели его всё лето в отдельном домике держали про запас. Осенью пригодился.

Мне было 13, и я была в лагере, который находился в лесу. Однажды поссорилась с девочкой, которая считала меня близкой подругой, и она расстроенная убежала куда-то. Я решила, что помирюсь с ней, когда она вернется. Она не вернулась. Кто-то из детей увидел, как она перелезает через забор, ограждающий лагерь, и забил тревогу. Я помню полицию и ее заплаканных родителей. И что окрестности вокруг долго и упорно прочесывали. Ни единого ее следа. Стараюсь об этом не вспоминать, иногда виню себя.

Летний лагерь, очередь на медпост. Сидит мальчишка лет 10-ти, в шортах с дырой на коленке, в одной сандалии и разных носках. Прижимает лед к здоровенной шишке на лбу и жалостно так напевает: "Я перепутала, думала, это любовь"...

В богом забытой деревушке под Курском жила моя бабушка в послевоенное время. Голод жуткий был в те времена. Отец на фронте погиб. Детей в семье было пятеро, включая бабушку. Она, как самая старшая, вкалывала за всех пятерых. Маму свою очень жалела. Переезжали они с места на место, чтобы от голода спастись. Обосновались как-то в одной деревеньке, да новая напасть случилась – ничего не клеится! Какую скотину ни заведут – долго не живет, дохнет.

И вот забрела однажды в их деревню цыганка с детьми малыми. Просилась на ночлег, просила хоть корочку хлеба для ребятишек. Да все прочь её гнали. Самим жрать нечего! Да ещё и, не дай бог, обворует! А бабушка моя пожалела и пустила их к себе в дом. Наутро цыганка бабушку поблагодарила. И сказала: "Знаю, милая, твою беду. И знаю, как сможешь от неё избавиться. У тебя в доме между брёвнами кость лежит заговорённая! Уберёшь её – всё у тебя и наладится".

Не поверила бабушка словам цыганки. А оказалось, что зря!

Он измерял жизнь по секундам. Не по вздохам, не по чувствам, не по событиям — по секундам.
Время — единственный ресурс, который нельзя вернуть, подделать или украсть. И именно время он выстраивал под себя, чтобы совершить убийство, которое должно было стать не просто актом, а высшим проявлением контроля.

В его квартире не было часов. Нет, это не была забывчивость. Это был выбор.
Вместо привычных циферблатов — на стенах висели графики, таблицы и таймлайны. Каждая минута его дня была расписана с точностью до секунды.
Он не просто жил — он программировал себя.

Будильник прозвонил в 5:30:00 ровно.
Первые пять минут — медленный вдох и выдох. Он не позволял себе дрогнуть. Не позволял себе думать о том, что завтра может не наступить. Затем десять минут на растяжку — ни больше, ни меньше. Дыхание ровное, мышцы не напряжены, но и не расслаблены. Его тело было инструментом, и инструмент должен быть настроен идеально.

Он всегда считал, что терпение — это его сильная сторона. И что глупо выходить из себя из-за мелочей. Но именно мелочи он копил годами. Как крошки на столе — вроде не мешают, пока не прилипнут к локтю.

Капуста была одной из таких крошек. Её слишком много было в его детстве: бесконечные борщи, голубцы, квашеная, тушёная, жареная, сырая. Он просил меньше — мать отмахивалась: «Это полезно». Он пытался не есть — заставляли сидеть над тарелкой, пока не доест. И каждый раз одно и то же чувство — его слова не имеют значения.

В тот вечер он просто хотел шаурму. Простую. С мясом. Без капусты. Он сказал это спокойно, дважды уточнил. Парень за стойкой кивнул, отметил заказ.

Придя домой, переодевшись и сев за стол, он распаковал шаурму и сделал укус. Хрустнуло. Но не мясо. Не сочный лук. Не огурцы. Это была капуста. Мокрая, холодная, пресная капуста.

Пользователь «Juicy Ju» (он же «Alonso») неизвестный очередной ноунейм и аноним за мерцающим монитором, за которым каждая душа остаётся обезличенной. Родичи люди советской закалки и воспитания не принимали его увлечений, поскольку не шибко разбирались в современных технологиях и искусственном интеллекте, считая его хобби и интересы полнейшей дребеденью. В те времена даже эвакуаторов не было, а отец получая на пейджер сообщения, мог их прочитывать, но печатать так и не умел. Как появились современные холодильники и стиральные машины с сенсорным управлением, так лишь молодёжь могла их настраивать и регулировать, ведь отец не понимал, как сменить местоположение в прокси-браузере и найти ему нужный видеоролик, а маман, любопытная варвара, интересовалась жизнью звёзд: кто кому изменил/отжал половину наследству/кто женат/развёлся/делит имущество/детей/выносит мозг и с кем подрался. Жизнь была из разряда «дом-учёба-репетиторы» и «Помоги, родненький, отправить открытку и напечатать в мессенджере сообщение очередной тётке, которая никому даже не сдалась». Смеялись над его хобби все, кому не лень. Юнец без музыкального образования, да кому это нужно? Полнейшая мура.

Дверь в комнату распахнулась, и на пороге появилась она — воплощение грации и загадочности. Брюнетка, чьи волосы, словно шёлк, ниспадали на плечи, обрамляя лицо с точёными чертами. Глаза, глубокие и выразительные, цвета тёмного шоколада, казалось, хранили в себе тайны веков. Ресницы, густые и изогнутые, обрамляли их, придавая взгляду особую глубину. Тонкие, но чувственные губы, слегка приоткрытые, словно приглашали к беседе. Кожа, фарфоровая и безупречная, контрастировала с тёмной копной волос, подчёркивая её утончённость. Она была одета в простое, но элегантное платье, которое облегало её стройную фигуру, подчёркивая изгибы, но не выставляя их напоказ. В её облике чувствовалась уверенность и некая недоступность, что делало ещё более притягательной.
— Ты моя соседка? — Спросила она, и голос, мелодичный и бархатистый, заполнил пространство комнаты, словно нежный аромат. В нём звучала искренняя любезность, но в то же время ощущалась лёгкая отстранённость, словно она наблюдала за миром из своего, особенного микрокосма.
Кэти, шатенка с мягкими, добрыми чертами лица, почувствовала, как её сердце забилось быстрее. Она была очарована. Внешность незнакомки была настолько безупречна, что казалось, будто она сошла с обложки модного журнала. Каждый её жест, каждое движение было наполнено изяществом.

Он услышал своё имя так, будто кто-то произнёс его прямо в его голове.
— И-ва-а-ан! — протянуто, с надрывом, слишком живо для пустой ночи.
Иван вздрогнул. Старые стены дома давно привыкли к чужим голосам: кто-то смеётся, кто-то ругается, кто-то орёт на телевизор. Но это было другое. Личное. Его имя в чужом рту всегда казалось ему опасным.

На следующий вечер — то же самое.
— Иван! — отчётливо, громко, с правильной постановкой дыхания.
Он понял, что это Светлана из квартиры ниже. Тридцать пять лет, одинокая, без мужа, без детей, аккуратная до скрипа. Работает в «Центре вербальной безопасности» — странное название, но он никогда не спрашивал.

На третий вечер он спустился. Постучал.

Он никогда её не бил.
Не кричал.
Не ломал мебель и не бросал чашки с чаем, разбивая их о стены или пол.
Он просто — делал.
Делал то, что было не видно на первый взгляд, но ощущалось каждым сантиметром её тела.
Медленно и неотвратимо выжимал из неё жизнь, словно тряпку, оставляя сухой и изношенной.

Каждое утро она просыпалась с чувством, что вокруг неё прозрачная стена — невидимая и непроницаемая.
Её голос тонул в тишине, её слова размывались в пустоте, и она становилась всё менее заметной — сначала для него, потом для самой себя.

— Ты опять со своим... этим? — Он стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди. Голова наклонена, а губы растянуты в ленивую, презрительную усмешку.
Он почесывал живот, сквозь футболку с облезшим логотипом, которая давно потеряла форму и цвет, как и их отношения.
В его голосе слышалось не столько раздражение, сколько холодное превосходство — мол, ты опять со своими глупостями, это смешно и не стоит моего внимания.

Леонид всегда считал себя удачливым человеком. Его жизнь была полна триумфа: успешный бизнес, шикарный двухэтажный дом, коллекция драгоценных камней и металлов, о которых многие могли только мечтать. Но, несмотря на все эти достижения, он не мог найти счастья в личной жизни. После развода с первой женой, его сердце оставалось пустым, пока не встретил Марину. Она была яркой, амбициозной и, казалось, идеально подходила ему. Однако у их счастья была одна большая тень — 16-летняя дочь Леонида, Алиса. Девушка не могла смириться с тем, что её отец выбрал новую спутницу жизни. Марина, с её безупречным стилем и манерой общения, вызывала у девушки лишь неприязнь. Она игнорировала её, стараясь избегать общения, и каждый раз, когда Марина пыталась наладить контакт, Алиса отвечала холодным молчанием. В глубине души она чувствовала, что новая пассия отца не просто хочет занять её место, но и избавиться от неё.

Однажды, когда Леонида не было дома, на кухне разразилась буря. Марина, облачённая в дорогой костюм, с ярко накрашенными губами и новомодной укладкой, которая идеально подчеркивала её черты, стояла напротив Алисы. В её руках была кристаллизация из небольшой бусинки — тот самый камушек, который она долго искала. Он сверкал на свету, как будто насмехаясь над её бедами.
— Ты украла моё ожерелье. — Выпалила женщина, её голос звучал как раскат грома. — Я знаю, что ты его продала или сдала в ломбард.

Он не пил уже три года.
Не потому, что боялся сдохнуть от цирроза или унижаться перед детьми с дрожащими руками. Нет, он просто однажды понял: алкоголь делает убийцу медленным. Пьяный убийца — это как тупой нож. Он режет, но мнёт ткань. Лишний шум, лишние ошибки.

Он решил быть острым.
Трезвость давала ему скорость. Чёткую линию мысли, прямую, как лезвие бритвы. Когда он смотрел на людей в супермаркете, видел не просто покупателей, а возможные угрозы и слабые места. Улыбки кассирш он разрезал в уме на сегменты фальши. Запах чужих тел он делил на категории — больные, усталые, пьяные, опасные. В голове у него работала система, которую он сам себе выстроил, и для её идеальной работы ему нужно было одно: быть стеклом. Чистым. Прозрачным.

Он держал этот режим как военную дисциплину.
Пробежка на рассвете. Лёгкая растяжка. Завтрак в одно и то же время. Вечером — шахматные задачи, чтобы тренировать мышление. Он не испытывал удовольствия от всего этого. Но удовольствие он оставил тем, кто любит жить. Он предпочитал быть готовым.