Страшилка

Он не был святым. Просто вежливым. Скромным. Добрым. Как учили.
Как просили. Как написано в книгах для детей, на иконах, в старых фильмах.
Он не курил. Не перебивал. Не шумел после десяти.
Он не лез в драки, не спорил в очередях, не матерился даже про себя.
Он носил чистую одежду. Гладил брюки. Полировал ботинки до зеркального блеска.
Он всегда первым открывал дверь. Уступал в транспорте. Подбирал потерянные перчатки и вешал их на ограду.
Оставлял чаевые. Пропускал женщин вперёд. Дарил подарки просто так.
Он был идеальным фоном для любого — незаметный, тихий, нужный.

Его доброту ели. Сглатывали, не замечая вкуса.
Не благодарили. Никогда.
Вообще.
Никто.

Сентябрь 1985 года. Небольшой городок в Америке. Две сестры, Амалия и Кейт, играли во дворе. Первой было одиннадцать: она была высокой для своего возраста, с тонкими конечностями и угловатыми плечами – типичный гадкий утёнок, ещё не превратившийся в лебедя. Волосы её были густые, каштановыми, которые та часто заплетала в небрежную косу, из которой то и дело выбивались пряди. Самым запоминающимся в её внешности были глаза – большие, миндалевидные, цвета темного меда, с внимательным и немного грустным выражением. На переносице россыпь едва заметных веснушек. Она любила читать, мечтать и наблюдать за окружающим миром. В ней чувствовалась зрелость, не свойственная ее возрасту. Девочка была ответственной и заботливой, всегда старалась помочь маме по дому и присматривала за младшей сестрой. В то же время, в ней скрывалась бунтарская натура, которая проявлялась в упрямстве и нежелании подчиняться правилам, которые та считала несправедливыми. Амалия была очень ранимой и чувствительной, но старалась этого не показывать. Второй девочке было девять, и она – полная противоположность старшей сестре. Маленькая, коренастая, с круглым лицом и щёчками, которые всегда алели здоровым румянцем. У неё были светлые, кудрявые волосы, которые она носила распущенными или собранными в два забавных хвостика. Глаза Кейт были голубыми, как незабудки, и всегда искрились озорством. Девочка обожала яркую одежду, пёстрые платья и футболки с забавными рисунками. Кейт любила играть, бегать, прыгать и смеяться. В ней не было ни капли стеснительности, она легко заводила друзей и находила общий язык с любым человеком.

Иногда он вспоминал, как впервые увидел её.
На лекции. Она опоздала. Бесшумно вошла, и села в последний ряд, прямо рядом.
Он тогда держал в голове какую-то формулу, но с её появлением все переменные растеклись в тепло.
Она попросила ручку.
А он дал две.
Потому что подумал, что одна может перестать писать.
С этого всё и началось.

Она была такой... живой.
Смех у неё был чуть надрывный, как будто каждый раз смеялась в последний раз.
Она злилась на мир, кричала, что «все вокруг спят», ненавидела шум, но жила на репите в клубах.
Плакала без причины. Потом смеялась. Потом просила обнять.
Он не понимал её, но почему-то казалось, что именно это и есть любовь.

Прошло двенадцать лет.
Лизе было семнадцать, когда она забеременела. Восемнадцать — когда родила. Имя ребёнка было выбрано случайно, из списка на бумажке, исписанной ручкой в роддоме. Девочка — значит, Алина. Никакой истории, никакой любви. Ни у ребёнка, ни у матери.

В квартире пахло сыростью, кошками и чем-то кислым. Из окон — те же облезлые дома, те же грязные подъезды, что и в детстве Лизы. Никто не говорил, что она должна любить ребёнка. Никто не учил, как не срываться. И никто не вмешивался.

Алина начала ходить в год и три. Первые шаги сделала босиком по грязному полу, заваленному фантиками, окурками и корками хлеба. Лиза тогда даже не посмотрела. Уткнулась в телефон и на автомате сказала:
— Ну ходишь, и чё.

Он скачал его случайно. Или нет — может, всё же не случайно.
Ночью не спалось. Пальцы тыкали в экран, как будто в надежде найти там что-то, что развеет ощущение пустоты. Лента соцсетей, чужие котлеты, чьи-то ноги на пляже, вдохновляющие цитаты на фоне черепов. И реклама: «Узнай, когда ты умрёшь — бесплатно».
И он нажал.

Приложение называлось FinalTick. Аватарка — старинные песочные часы с каплей крови в стекле. Интерфейс — мрачно-минималистичный. Вопросы: имя, дата рождения, рост, вес, вредные привычки, количество стаканов воды в день, фобии, детские травмы, частота сердцебиения в покое.
Он отвечал честно.
Когда таймер загрузки затикал, сердце странно кольнуло.
Он уже забыл, что всё это — чепуха.

На экране появилась дата: 13 сентября 2025 года.
Под ней — подпись: «Умрёшь не один».

Как часто равнодушие родителей влияет на жизнь ребёнка? Можно ли предотвратить ужасные последствия?

Эта история произошла в 2013 году, в эпоху, когда только-только появлялись разные форумы и детишки нулевых начали активно пользоваться всемирной паутиной. Мама десятилетней Сони постоянно работала, поэтому девочка очень часто проводила время с бабушкой, которая баловала внучку разными подарками и всячески пыталась компенсировать внимание, которого ей не хватало от мамы.

Однажды женщина купила внучке DVD-диск: на его яркой, сверкающей поверхности были изображены героини мультфильма «Клуб Винкс»: Стелла, Флора, Муза, Блум, Лейла и Текна — каждая из них в своём уникальном стиле и ярких цветах. В центре диска сияет логотип мультфильма с волшебными искрами и блёстками, создавая ощущение магии и приключений.

Всё. Это случилось. Случилось самое страшное для каждой матери. Её ребёнок - умер... Лена сидит на лестничной клетке в углу и докуривает последнюю сигарету, смотря в одну точку. Солёные слёзы стекают по щекам. Её жизнь разрушена. Её девятилетняя дочь Даша погибла. Погибла из-за страшной болезни - рака. Каждая слеза бедной Лены - воспоминание о дочери. Первые шаги, первый день в детском саду, первый класс, победа в конкурсе чтецов, очередная пятерка по математике, самый заразный смех, грусть, зависть, смешная рожица Даши - все это разрезает мать изнутри. Она винит себя в том, что не смогла... Не смогла вырастить дочь, увидеть своих внуков... Да и родить больше не получится... Одинока она, 45 лет уже. Лена больше не видит смысла жить. "Пора покончить с собой..." - такие мысли возникают ежеминутно.

Лена бросает окурок и заходит в квартиру. Она садится за стол, берёт бутылку вина и пьёт залпом из горла. Мокрые и спутанные волосы прилипли к лицу. Лена берёт нож и подносит к запястью. Рука дрожит. Она проводит по коже тонкую красную полоску жмурясь от боли. Вторая - глубже. Третья, четвертая, пятая - и тут звонит телефон.

Предупреждение: Текст содержит натуралистические и отталкивающие сцены насилия.

Он слушал, как она жуёт.
Каждое утро. Каждый вечер. Снова и снова. Мягкое, сырое чавканье. Жирный хруст подтаявших кукурузных чипсов. Слюнявое смачивание булки языком. Отрыв зубами. Сквозь экран телевизора. Сквозь разговор. Сквозь его внутренний крик. Он не мог не слышать.

Она ела, как свинья.

Когда она рассасывала конфету, она делала это с открытым ртом. С таким звуком, будто кто-то выживает слизь из дохлой улитки. А когда жевала — всё напрягалось у него внутри. Слюни, которые стекали по её подбородку, она не замечала. Просто сглатывала. По десять, пятнадцать раз за ужин. Он считал.

Он пробовал говорить. Спокойно, сдержанно, без упрёков:
— С закрытым ртом, пожалуйста...
— Брось, — говорила она. — Я дома, можно и расслабиться.
А потом вонзалась зубами в ногу жареной курицы так, будто от неё зависело выживание всей нации.

Если в паре нет конфликта.
Это неправильные отношения.
Так утверждала она.
Он ее любил. Пытался понять ее точку зрения.
Это было сложно сделать.
Поэтому он просто терпел.
Терпел эти бесконечные ссоры.
По любому пустяку.

Ты не так сложил свои футболки.
Ты не так пьешь чай.
Ты не тот сериал смотришь в субботу.

Он никогда не плакал при людях.
Не потому, что был холодным. Он просто знал, как это воспринимается. Мужчина, у которого дрожит подбородок, — не мужчина. Мужчина, у которого слезятся глаза, — слабак. А если у него срывается голос — это уже диагноз. Он выучил это ещё в детстве, на кухне, когда мать бросала в отца пепельницу и кричала: «Смотри, как твой сын смотрит! Ты хочешь, чтоб он стал таким же тряпкой, как ты?!»

Он сжимал кулаки. Он не плакал.
С тех пор он знал: держать. Всегда держать.
А потом появилась она.

Она была из тех, кто говорит: «Я за уязвимость», «Мне важна искренность», «Я не хочу токсичных мужиков». Она слушала. Обнимала. Она снимала тиктоки, где говорила: «Так здорово, когда мужчина может плакать. Я не выношу эту маску мужественности».
Он думал — вот она, та, которой можно. Та, перед которой можно быть собой. Без защиты.