Страшилка

Ночь в спальном районе всегда пахла одинаково: пыльной листвой, остывающим асфальтом и тем специфическим молчанием, которое бывает только в три часа утра, когда даже редкие машины перестают шуршать по шоссе. Марк стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Бессонница стала его верной спутницей, изнурительной и нудной, как затянувшийся ремонт.

Напротив высилась серая двенадцатиэтажка — точная копия его собственного дома. В большинстве окон царил мрак, лишь в паре квартир теплился приглушённый свет телевизоров.

Первое движение он заметил на уровне третьего этажа. Сначала Марк подумал, что это тень от качающегося дерева, но ветра не было. Затем — что это какой-то смельчак-альпинист, решивший покорить стену под покровом темноты. Но существо двигалось слишком плавно. Слишком... неправильно.

В деревне Ольшаны ночь всегда была густой, как деготь, но сегодня она казалась еще и тяжелой, будто придавливающей крыши домов к самой земле.

Дед Пахом сидел на лавке, не зажигая лампы. Он слушал.
Сначала это было похоже на шорох сухой листвы о фундамент. Но листвы в ноябре уже не осталось — только промерзшая, колючая грязь. Потом послышался скрежет. Медленный, настойчивый, словно кто-то длинными, негнущимися когтями пробовал на вкус нижний венец сруба.

Пахом знал что делать. Он не был охотником на ведьм, но он был сыном этой земли.
Четверговая соль была густо рассыпана по подоконникам.
Старый серп, зазубренный и тусклый, висел над притолокой — железо нечисть не любит.
Молитва, затертая до дыр в памяти, крутилась на языке, хотя губы уже почти не слушались от холода.

Стук был глухим. Словно по дереву били чем-то мягким, но тяжелым.
Илья оторвался от экрана ноутбука. Часы в углу монитора показывали 2:14. Он вышел в темную прихожую и припал к глазку входной двери.

На лестничной клетке было пусто. Горела тусклая желтая лампа, на полу лежала привычная резкая тень от перил. Но что-то в этой картине царапало взгляд. Илья моргнул и понял: лампа под потолком слегка покачивалась от подъездного сквозняка, а вот тень от нее на полу оставалась абсолютно неподвижной. Словно приклеенная. Словно нарисованная.

— Кто там? — спросил Илья. Голос прозвучал хрипло.
Стук повторился. Тук. Тук. Но звук доносился не из-за двери. Он раздавался у Ильи за спиной.

Лиссабон, Португалия. Арена Кампо Пекену, вечер.
На арену торады выходит молодой кавалейру Диогу. Несмотря на свои юные годы, ему удалось завоевать интерес и восхищение местной публики, причём самой разной. От тех, кто смотрит тораду много лет до новых зрителей.
Начало представления проходит под овации трибун. Сегодня Диогу предстоит сражение с быком по кличке Торментор. Кавалейру в золотом костюме гарцует на великолепных лузитианских лошадях.
На верхних ярусах молодые зрители скандируют имя молодого кавалейру.
Пожилые зрители, напротив, сохраняют ясность ума, оценивают посадку всадника и гармонию пары человек-лошадь.
Диогу разворачивает капоте — ярко‑алый с золотой каймой. Ткань трепещет, словно пламя. Бык замирает, затем устремляется вперёд.

В прошлом рассказе.
Картун Кэт убил двух ребят, пришедших в его логово, и на следующий день приехал наряд полиции. Полицию, к слову, вызвала пожилая женщина, она прогуливалась мимо, как услышала крик из заброшенного супермаркета. Это была фатальная ошибка. Но об этом чуть позже.

Менты стояли перед магазином.
— Уа-аа-ааааа!!!! – взревел кто-то.
Это был по истине ужасающий рёв....
Но наряд ментов подумал, что там, скорее всего, просто дикий зверь.

Думая что это будет просто, двое зашли в супермаркет, но через 2 минуты оттуда уже бежал только молодой полицейский Георгий. У него не было запястья, вся его форма была в крови, а сам он еле бежал.

Бывает такое, что люди в очаянии бросаются делать страшные вещи и жизнь себе ломают. Вот об этом и будет эта история.

Будешь у избы заброшенной, прислушайся. Ну что, слышишь? Кап да кап... Вот так и тогда было. Будто слезы по покойнику. Мерно так бьет, точно в темя гвоздь вколачивает. Стук этот из самых сеней идет, сквозь двери дубовые просачивается, избу ночной духотой давит. Нет от него спасу, ровно пытка какая.

Вздохнула Аксинья тяжко, еле с боку на спину перекинулась. Веки-то пудовые, едва разлепила, а в потолок смотрит и кажется ей, что он высоко-высоко, ровно небо ночное. Вокруг темень, хоть глаз выколи: ни лучинки, ни искорки. Она ведь, молодуха-то наша, почитай неделю уж не встает. Раньше девка кровь с молоком была, а нынче... тень одна... Днем соседи мимо забора пройдут, затылком чуют беду, крестятся мелко да глаза отводят, будто боятся заразу подцепить и в окно к ней глянуть боятся.

Не проклятиями и не молитвами следует встречать то, что приходит из-за пределов, ибо они суть лишь крик для глухих.

Единственный дар, который мы можем принести древним – это алый пар, сочащийся из разорванной плоти, и хруст костей, ломающихся в такт их нечестивой геометрии. Я понял это слишком поздно, когда моя кровь уже стекала в трещины между камнями, питая то, что должно было спать вечно.

Все началось с Пространства.
Люди привыкли считать свой дом надежной клеткой из прямых углов и твердых стен. Но старый особняк на Кленовой аллее, доставшийся мне от двоюродного деда, архитектора-мистика, был построен иначе. В его пропорциях чувствовался изъян. Углы в гостиной сходились под значением в 87 и 94 градуса, лестница вилась по спирали, заложенной не по законам тяготения, а по расчетам, вырванным из Некрономикона.

Жаркий летний день, щебечут птички, просто благодать. Перекрёсток вымер, машин почти нет, практически ни души. Кругом зелень, пышная и раскидистая, пока не выкатишь на перекрёсток, не видно, едет ли кто по второстепенной. Стою на обочине недалеко от этого перекрёстка и уже собираюсь трогаться. И тут внезапно накатывает жуткий пронзительный холод (откуда? лето, кондишина нет, я в жарком салоне авто). И в этот момент со второстепенной на перекрёсток вылетает тачка и со всей дури бьет в бок машине, которая только что проехала по главной передо мной.

Товарищи, на его месте должен был быть я!
(с) Бриллиантовая рука.

Я... Знаю, это звучит глупо. Человек, что ищет буквы в переплетении веток - прямой кандидат на весёлую поездку в Новинки. Я и сам улыбался, смеялся над собой поначалу, ведь фикус есть фикус – зелёное недоразумение в тяжёлом горшке. Он достался от прошлых жильцов: они были обычной пожилой парой, которая на мои расспросы про фикус лишь покрутили пальцем у виска, но сейчас не о них. Ничего необычного с первого взгляда, никаких предпосылок. Но все последние дни, что я живу в одной с ним квартире...
Впрочем, надо рассказать всё по порядку.

После переезда я не сразу обратил внимание на это растение. Фикус спокойно стоял в углу кухни, поглощал свет, пыль и редкие поливы (я никак не мог ввести их в свою привычку). Он был солидного размера, солидного возраста – основание ствола уже одеревенело и потрескалось. Его тёмные листья отблёскивали, будто намазанные маслом, а ветки отходили под разными углами влево, вправо, вверх и вниз.
В принципе, обычное растение. Даже, можно сказать офисное.

Тот день был тяжёлым. Задержали на работе, выслушивал оры и крики начальника - зарплату не дали. Вернулся домой в то время, когда солнце врывается в окна домов яркими оранжево-красными лучами резко меняя контрастность... да той же кухни. Я скинул сумку на спинку стула, поставил чайник, с усталостью достал серую кружку. Неуклюже потянулся к ручке холодильника.
Грохот и треск.

2 ноября 1976 года. Казино "Della Milano".
- Мики - дон Лука наливает марокканское вино к себе в бокал. Помнишь одного нашего клиента, который вёл себя не как правильный член общества?
- Вы правы, Крёстный отец. И вы его наказали. - отвечает Мики. Он наблюдает за обстановкой в казино, надеясь на ещё одного неудачника, который так же сольёт свои деньги. - Это был очень грубый португальский миллионер. Он честно проиграл 4 миллиона, потому что не умеет играть. Мы заранее предупреждали его о правилах. Он получил наказание от вас, как от правильного судьи.
- Он заслужил такую участь. - продолжает Лука. - Ты отвёл его в подсобное помещение. Я дал ему шанс объясниться. А он... а он продолжал вести себя как грубиян. Я взял пистолет. Избавил его от страданий его жизни. Он назвал меня жалким, Мики. Но где он, а где я. Он досчитывает свои бесконечные дни в ином измерении, а я властная фигура по всей Италии.