Ритуал крови

Студентов было девять — молодых, полных энтузиазма историков и антропологов, выбравших этот выездной семинар в надежде на интересный материал для курсовых работ. Они и не подозревали, что материал станет интереснее, чем они могли себе представить. Что для большинства из них этот семинар станет последним.

Когда автобус остановился у подножия холма и студенты высыпали наружу, разминая затёкшие ноги и зябко поёживаясь от промозглого ветра, профессор Корвин уже стоял в стороне, глядя на особняк. Его глаза блестели — не от восторга, не от предвкушения. От голода.
— Ну и местечко. — пробормотал кто-то из студентов, и профессор, не оборачиваясь, едва заметно улыбнулся.

Особняк д’Эглемон возвышался на холме, как надгробный камень над могилой великана. Построенный в середине девятнадцатого века в неоготическом стиле, он был воплощением всего, что пугает человека в архитектуре: высокие шпили, пронзающие низкое небо; горгульи, застывшие в безмолвном крике на карнизах; узкие стрельчатые окна, похожие на бойницы, забранные чугунными решётками. Стены, сложенные из тёмно-серого камня, были увиты мёртвым плющом — его сухие, ломкие плети, похожие на вены, тянулись к земле, словно пытались сбежать.

Центральная башня, увенчанная обсидиановым шпилем, возвышалась над остальным зданием, и в её вершине, на высоте, от которой кружилась голова, горело единственное окно. Оно светилось тусклым, багровым светом — как глаз, который никогда не закрывается. Парадный вход, к которому вела полуразрушенная каменная лестница, был фланкирован двумя каменными львами. Но не теми величественными львами, что стерегут входы в музеи и библиотеки. Эти львы были искажены временем и непогодой: их морды стёрлись, превратившись в гладкие, безликие овалы, а в пустых глазницах, казалось, шевелилась тьма. Тяжёлые дубовые двери, окованные ржавым железом, были приоткрыты — совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы тьма внутри казалась гуще тьмы снаружи.

Вокруг особняка не росло ни травинки. Земля была чёрной, словно выжженной. Деревья — мёртвые, скрюченные, с голыми ветвями — стояли на почтительном расстоянии, будто боялись подойти ближе. Даже ветер здесь стихал, и в воздухе висела неестественная гнетущая тишина.

Тяжёлые двери со скрипом затворились за ними, и особняк поглотил их, как зверь, сглатывающий добычу. Они оказались в главном зале — огромном помещении, размером с бальный зал, уходящем ввысь на три этажа. Потолок терялся в темноте, но где-то там, наверху, угадывалась массивная люстра — громоздкая, кованая, вся в паутине. Она чуть покачивалась из стороны в сторону, и её цепи издавали тихий, монотонный скрип, хотя сквозняка не было.

Камин, огромный, в человеческий рост, зиял чёрной пастью. Он был украшен барельефами, изображавшими сцены охоты: гончие, олени, всадники с копьями. Но если приглядеться, становилось ясно, что это не охота. Всадники преследовали не оленей. Их жертвами были люди — крошечные, искажённые фигуры, бегущие в ужасе от копий и клыков.

Стены главного зала были увешаны портретами в массивных тёмных рамах. Мужчины в старинных камзолах, женщины в пышных платьях, дети с бледными, серьёзными лицами. Их глаза — все до единого — были написаны с жутким реализмом. Казалось, они следят за каждым, кто осмелился войти. Один из портретов — мужчина с волевым лицом и длинными тёмными волосами, собранными в хвост, висел над камином. Его глаза, глубокие и чёрные, как два уголька, смотрели прямо на вошедших с выражением холодного, оценивающего любопытства.
— Жутковато здесь. — пробормотал кто-то из ребят, и его голос эхом разнёсся под сводами, повторяясь снова и снова, пока не затих где-то в глубине коридоров. И в этом эхе, если прислушаться, можно было различить что-то ещё. Шёпот. Тихий, насмешливый шёпот.

Часть вторая: Зазеркалье

Джош стоял, прислонившись к стене. Голова гудела, в висках стучало. Он не помнил, как долго блуждал по коридорам, не помнил, когда в последний раз слышал голоса товарищей. Особняк, казалось, жил своей жизнью: стены менялись местами, лестницы уводили не туда, а двери, которые он только что открыл, вели уже в другие комнаты.

Он оказался в пристройке.
Это была странная комната — длинная, узкая, с низким потолком и единственным окном, забранным решёткой. Повсюду, куда ни глянь, висели лоскуты ткани, обрывки старых мантий, береста, пучки сушёных трав, перевязанные бечёвкой. В углу, на покосившемся столике, стояли банки с мутной жидкостью, в которых плавало нечто неопознаваемое. Пахло воском, пылью и чем-то ещё — сладковатым, приторным, как ладан в церкви.

В центре комнаты стояло высокое зеркало в тёмной, почти чёрной раме, украшенной резьбой — виноградные лозы, сплетающиеся в странные, неестественные узоры. Перед зеркалом, на каменном полу, полукругом стояли свечи. Семь свечей.
Первая горела. Вторая и третья — нет. Четвёртая горела. Пятая и шестая — нет. Седьмая горела.

Джош уставился на них, пытаясь понять, что это значит. А потом заметил, что пламя свечей неподвижно. Ни колыхания, ни дрожания — огонь застыл, как нарисованный.
— Что за чертовщина? — пробормотал он и, сам не зная зачем, чиркнул спичкой. Поднёс её к первой незажжённой свече. Та загорелась — и в тот же миг, как будто кто-то повернул невидимый рычаг, в зеркале что-то изменилось.

Он поднял глаза и замер. Из глубины стекла, из тёмной, зазеркальной дали, на него смотрела женщина. Высокая, в длинном чёрном платье, с бледным, как мел, лицом и алыми губами, растянутыми в жуткой, нечеловеческой улыбке. Её глаза — пустые, чёрные провалы, — были устремлены прямо на него. Она сделала шаг. Зеркальная гладь пошла рябью, и женщина стала ближе. Гораздо ближе.
— Обалдеть! — выдохнул, поражаясь. — Я что, дунул? А когда успел?

Он попятился, не в силах отвести взгляд от кошмарного видения. Женщина в зеркале улыбнулась шире, обнажив два ряда острых, как иглы, зубов. Её рука — длинная, неестественно бледная, с узловатыми пальцами — прижалась к стеклу с той стороны, и по зеркалу побежали трещины.

Джош резко рванул влево, не разбирая дороги. Коридор, поворот, ещё поворот — и тупик. Он стоял перед стеной, тяжело дыша, и тут заметил боковым зрением ещё одно зеркало — овальное, в потемневшей серебряной раме. А рядом, на полу — девять свечей. Первая, четвёртая и седьмая горели. Женщина в зеркале уже стояла там — ближе, чем раньше. Её улыбка стала шире, почти разрезая лицо пополам. Осталось зажечь четвёртую и седьмую — а остальные не трогать. Он чиркнул спичкой. Четвёртая свеча загорелась — и Пиковая дама шагнула вперёд, почти прижавшись к стеклу изнутри. Трещины на зеркале стали глубже. Седьмая свеча. Последняя. Спичка гасла, обжигая пальцы, но он удержал её. Свеча зажглась.

Зеркало вспыхнуло ослепительным, холодным светом. Пиковая дама застыла на месте — её улыбка превратилась в гримасу ярости, а из горла вырвался низкий, булькающий шип. Зеркальная гладь затвердела, трещины исчезли, и фигура женщины за стеклом стала застывать, превращаясь в неподвижное изображение.
— Хэ! Бэм, курва! — усмехнулся радостно, чувствуя, как адреналин пульсирует в крови. — Надо сваливать отсюда.
Он побежал — коридор, поворот, лестница, — и вдруг оказался в главном зале.

Часть третья: Предательство

Джош застыл на месте, едва переступив порог. Его сердце всё ещё колотилось после встречи с Пиковой дамой, но то, что он увидел сейчас, заставило кровь похолодеть в жилах.

Профессор Корвин стоял на коленях перед камином — но он не разжигал огонь для тепла. Вокруг него на каменном полу были расставлены чёрные свечи, образующие идеальный круг. В центре круга — старая, потрёпанная книга в кожаном переплёте, раскрытая на странице с непонятными символами. Рядом лежал ритуальный кинжал с изогнутым лезвием, испачканный чем-то тёмным.

Профессор что-то бормотал — низко, гортанно, на языке, которого Джош никогда не слышал. Слова резонировали в воздухе, заставляя пламя свечей дрожать. И тут профессор замолчал. Медленно, очень медленно он поднялся с колен. Когда он повернулся, Джош увидел его глаза — пустые, закатившиеся, одни белки.
— Ах, Джошуа, — произнёс он чужим, низким голосом. — Ты пришёл. Как мило с твоей стороны. А я как раз... готовился.

Он сделал шаг. Кинжал блеснул в его руке. Джош побежал. Особняк снова вёл его — коридорами, лестницами, пока он не оказался в той же пристройке. Но теперь здесь всё изменилось. Вспышка — ослепительная, холодная, как от фотоаппарата. Затем темнота. Ещё вспышка. Зеркала. Десятки зеркал, возникших из ниоткуда. Они стояли повсюду: у стен, под углом друг к другу, даже на потолке. Зеркальный лабиринт.

Корвин ворвался в пристройку следом за Джошем, тяжело дыша и сжимая в побелевших пальцах ритуальный кинжал. Двери за ним захлопнулись сами собой с глухим, утробным стуком, отрезая путь к отступлению. Свет погас — не мигнул, не замерцал, а именно погас, мгновенно, словно кто-то задул свечу. Наступила абсолютная, кромешная тьма — такая густая, что её, казалось, можно было резать ножом.

А потом — вспышка. Ослепительная, холодная, бьющая по глазам, как фотовспышка в тёмной комнате. На долю секунды профессор увидел их. Зеркала. Десятки, нет — сотни зеркал, возникших из ниоткуда. Они стояли повсюду: у стен, под углом друг к другу, на полу, даже на потолке. Они были разными — и это разнообразие делало картину ещё более жуткой.

Высокое напольное зеркало в массивной золочёной раме, украшенной виноградными лозами и херувимами, стояло у дальней стены. Его поверхность, в отличие от остальных, не отражала свет — она поглощала его, была тёмной, матовой, как затянутая ряской вода в болоте.

Рядом с ним — овальное зеркало в потемневшей серебряной оправе, висевшее под неестественным углом. Рама его была покрыта замысловатой чеканкой, изображавшей сцены охоты, но при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что это не олени и не кабаны — это были люди, бегущие от своры гончих.

У левой стены, прислонённое к ней под углом, стояло высокое прямоугольное зеркало в простой чёрной раме — без украшений, без резьбы, строгое и аскетичное. Его стекло было подёрнуто рябью, словно по нему шла невидимая волна. Ещё дальше — маленькое круглое зеркальце в латунной оправе, висевшее слишком высоко, почти под потолком.

Трельяж — тройное зеркало в раме красного дерева, створки которого были приоткрыты, создавая бесконечный коридор отражений, уходящий в темноту.

Старинное псише — поворотное зеркало на подставке, застывшее в неестественном положении.

Огромное, в человеческий рост, зеркало в раме из тёмного, почти чёрного дуба, украшенной резными рунами, которые слабо светились синеватым светом.

И везде — движение. Тени, скользящие за стёклами. Силуэты, искажённые, нечеловеческие. Глаза. Десятки глаз, горящих в темноте зазеркалья.

Профессор судорожно сглотнул и выставил кинжал перед собой. Он попытался взять себя в руки, подавить дрожь в коленях, замедлить бешеный стук сердца. Он — профессор Артур Корвин, служитель древнего культа, человек, который провёл десятки ритуалов и не раз смотрел в бездну. Но сейчас он чувствовал то, чего не испытывал много лет. Страх. Животный, липкий, парализующий страх.
— Я... я служу господину! — выкрикнул он в темноту, и его голос, обычно такой уверенный и властный, сейчас прозвучал тонко, почти жалобно. — Я привёл ему студентов! И выполнил сделку! Вы не можете... вы не имеете права...

Из зеркала в золочёной раме — дальнего, того самого, что поглощало свет, — раздался низкий, булькающий смех. Он шёл не из какой-то одной точки, а словно отовсюду сразу, отражаясь и множась в лабиринте зеркал.
— Сделка? Ах, глупец... — прошелестел голос, и в нём слышалась издёвка. — Ты привёл их, сделал своё дело — и даже был полезен. Но теперь... теперь ты просто мясо.

Профессор отшатнулся. Его лицо, обычно надменное и уверенное, сейчас исказилось от ужаса. Он понял. Понял, что был не слугой, а инструментом. Расходным материалом. Пешкой, которую сбрасывают с доски, когда она выполнила свою задачу.

Он сжал кинжал крепче. У него было пять попыток. Пять шансов угадать, откуда нападёт существо. Если он продержится — возможно, он найдёт выход. Если нет...
— Ну давайте! — закричал он, разворачиваясь на месте, пытаясь охватить взглядом все зеркала сразу. — Кто первый?!
В ответ — тишина. Только шёпот, доносящийся со всех сторон. Зеркала, казалось, наблюдали за ним, ждали, затаив дыхание.

Первое нападение. Мужчина ожидал атаки откуда угодно — с боков, со спины, сверху. Но не снизу. Холодные, костлявые пальцы — длинные, с острыми фалангами — вырвались из маленького круглого зеркала в латунной оправе, того самого, что висело у самого пола. Они сомкнулись на его лодыжке и рванули вниз с такой силой, что профессор вскрикнул — тонко, пронзительно, совсем не как профессор, а как испуганный мальчишка.

Он упал на одно колено, но рефлексы, отточенные годами ритуальной практики, сработали быстрее разума. Кинжал описал короткую дугу и рассёк гнилую плоть. Чёрная, маслянистая кровь брызнула на пол, и существо с воем отпустило его, скрывшись обратно в зеркале. Профессор поднялся на ноги. Дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле.
— Один... — выдохнул он, переводя дух. — Один есть. Кто следующий?!

Второе нападение. Профессор ждал атаки спереди или сбоку. Он смотрел в центральное зеркало, в овальное, в трельяж. Он не подумал, что зеркала могут быть повсюду — даже позади, сливаясь с тенями. Холодное дыхание коснулось его затылка — дыхание, пахнущее гнилью и разложением. Он развернулся слишком медленно. Когтистая лапа — огромная, с чёрными когтями, похожими на обсидиановые лезвия, — вылетела из высокого прямоугольного зеркала в простой чёрной раме, того, что стояло у левой стены. Она полоснула его по плечу, разрывая ткань пиджака и плоть под ней.

Вскрикнул, пошатнулся, но не упал. Кинжал взметнулся — и рассёк запястье существа. Чёрная кровь хлынула на пол, и тварь отпрянула с воем, полным боли и ярости. Профессор тяжело дышал. Рукав его пиджака пропитался кровью — его собственной, алой, человеческой. Рана на плече горела огнём.
— Два... — прохрипел он. — Два. Вы меня не получите. Я не для того... не для того столько лет служил, чтобы стать кормом!

Он закружился на месте, выставив кинжал перед собой. Его глаза, дикие и затравленные, метались от зеркала к зеркалу. Трельяж показывал его отражение в трёх проекциях — и в каждой он выглядел всё более жалким. Псише, повёрнутое под углом, отражало не его, а какую-то тёмную фигуру, стоящую у него за спиной, хотя там никого не было.

Третье нападение. Профессор сфокусировал взгляд на зеркале в золочёной раме — самом большом, самом тёмном. Его поверхность пошла рябью, как вода от брошенного камня. Из глубины стекла донёсся низкий, вибрирующий гул, от которого заныли зубы и завибрировали кости черепа. Корвин выставил кинжал перед собой, готовый к атаке. Но существо не вышло.

Вместо этого зеркало показало ему... его самого. Но не теперешнего — испуганного, раненого, загнанного в ловушку. А молодого. Полного амбиций. Стоящего перед алтарём в тёмной церкви много лет назад. Он увидел тот самый момент, когда впервые заключил сделку с тёмными силами. Увидел, как его собственные руки проливают первую кровь. Увидел лица жертв — мужчин, женщин, детей, — которых он приносил в жертву все эти годы. Они смотрели на него из зеркала — осуждающе, скорбно, торжествующе.

— Ты пришёл за знанием, — прозвучал голос из зеркала, и это был не один голос, а хор — сотни голосов, слитых в один. — Я дал тебе знание. Ты пришёл за силой. Я дал тебе силу. Ты хотел власти. Я обещал тебе власть. А теперь ты хочешь жить?
Он застыл. Кинжал дрогнул в его руке. Он увидел финал ритуала — тот самый, к которому готовился все эти годы. И в этом финале для него не было места.
— Ты не слуга, Артур, — прошелестел голос, и в нём слышалась почти ласковая интонация. — Ты — жертва. Всегда был жертвой. С первой минуты. С первой капли крови, которую ты пролил на мой алтарь. Ты думал, что служишь мне. Но я просто... ждал. Ждал, пока ты приведёшь достаточно душ. И ты привёл. Спасибо тебе, профессор Корвин. Твоя служба окончена.

Профессор закричал. Не от боли — от осознания. Вся его жизнь, все его труды, все его ритуалы, все жертвы, которые он приносил, — всё это было ложью. Он был не слугой. Он был скотом, которого откармливали на убой.

И тогда из центрального зеркала, из трельяжа, из псише, из всех зеркал разом вырвались тени. Десятки теней. Они не нападали — они вцепились в него. В его плечи, в его руки, в его горло, в его ноги. Холодные, нечеловечески сильные пальцы сомкнулись на его запястьях, выкручивая суставы. Кинжал выпал из ослабевших пальцев и со звоном ударился о каменный пол.
— Нет! — хрипел мужчина, пока его тащили к центральному зеркалу. Его каблуки скрежетали по каменным плитам, оставляя белые полосы. — Нет, подождите! Мы можем договориться! Я могу привести ещё! Больше студентов! Больше душ! Я...

Но его уже никто не слушал. Зеркальная гладь золочёного зеркала, которая до этого была тёмной и матовой, пошла рябью и разверзлась, как зев какого-то чудовищного зверя. Профессора втащили в неё — сначала руки, потом плечи, потом голова. Последний крик — пронзительный, полный животного ужаса, — и тишина.

Зеркало сомкнулось над ним, как вода над утопленником. Его отражение на мгновение появилось на поверхности — искажённое, застывшее в гримасе немого крика, — а затем исчезло, растворилось в темноте. В пристройке снова стало тихо. Только кинжал остался лежать на полу — единственное доказательство того, что профессор Артур Корвин когда-то существовал.

И всё-таки проиграл. Он не смог угадать центральное нападение — и зеркальные существа забрали его. Теперь его душа, как и души всех жертв, которых он приносил все эти годы, стала частью ритуала. Частью особняка. Частью тьмы.

Часть четвёртая: Тайный соблазн

Тони шёл по коридору особняка, стараясь держаться уверенно. Джинсы, чёрная кожаная куртка, спокойный, даже отстранённый взгляд. Рассудительный, немного сухарь, он привык полагаться на логику и не поддаваться эмоциям. Даже в этом жутком месте, где стены, казалось, дышали, а тени жили собственной жизнью, он искал рациональное объяснение. Но особняк готовил для него нечто иное. Нечто, против чего логика была бессильна.

Дверь, перед которой он остановился, ничем не отличалась от других — разве что из-под неё пробивался мягкий, янтарный свет, и доносилась едва слышная музыка. Мелодия была томной, обволакивающей, и она пробуждала в душе смутные, давно забытые желания. Тони нахмурился. Всё это было неправильно. В заброшенном особняке не должно быть ни света, ни музыки. Но, вместо того чтобы развернуться и уйти, он толкнул дверь. И замер на пороге.

Это была спальня — но не заброшенная, не покрытая пылью и паутиной. Она выглядела так, будто её только что приготовили для долгожданного гостя. Камин, отделанный тёмным мрамором, весело потрескивал, отбрасывая на стены пляшущие тени. От него исходило тепло — настоящее, живое, такое уютное после промозглых коридоров. Над камином висело большое зеркало в серебряной раме, но его поверхность была подёрнута лёгкой дымкой, и отражение в нём казалось зыбким, нереальным.

У стены, застеленная алым шёлковым бельём, стояла огромная кровать с балдахином. Ткань балдахина — тёмно-бордовый бархат — ниспадала мягкими складками, создавая ощущение уединённости, интимности. Подушки были взбиты, одеяло откинуто, будто приглашая. На прикроватном столике стояла лампа под шёлковым абажуром, и её янтарный свет заливал комнату тёплым, медовым сиянием, в котором всё казалось чуть размытым, чуть нереальным.

В воздухе витал аромат. Жасмин — сладкий, пьянящий. Сандал — тёплый, древесный. И что-то ещё — пряное, тёмное, животное, от чего кровь начинала быстрее бежать по жилам, а мысли становились вязкими, как мёд.

И она.
У кровати стояла незнакомка. Нет — не просто девушка. Богиня. Мечта. Воплощение всего, что мужчина когда-либо желал видеть в своих фантазиях. Пышный бюст, подчёркнутый глубоким вырезом атласного платья цвета тёмного вина. Округлые бёдра, плавно переходящие в тонкую талию — тот самый силуэт «песочные часы», который сводил с ума художников и поэтов. Длинные стройные ноги, видневшиеся в разрезе платья. Платье струилось до пола, переливаясь в свете камина, и казалось, что оно живёт собственной жизнью — то облегает фигуру, подчёркивая каждый изгиб, то ниспадает свободными складками.

Её лицо, оно было прекрасно той особой, неземной красотой, которая заставляет сердце замирать, а дыхание — перехватывать. Высокие скулы, тонкий нос, безупречный овал лица. Большие, выразительные глаза, в которых, казалось, плясали золотистые искры — они смотрели на него из-под густых ресниц с томной, манящей хитринкой. Взгляд лисички — умный, опасный, обещающий. Пухлые губы, изогнутые в лёгкой, едва заметной улыбке, были алыми, как спелая вишня. Волосы — длинные, густые, цвета тёмного мёда, — волнами ниспадали на плечи и спину.
— Наконец-то, — томно прошептала она, и её голос был как тёплый мёд, как бархат, как музыка, которую хочется слушать вечно. — Я так долго ждала.
— Кто ты? — спросил он, и его голос прозвучал более хрипло, чем ему хотелось бы.

Она не ответила. Вместо этого она подошла ближе — медленно, грациозно, покачивая бёдрами в такт неслышной музыке. Её движения были плавными, как у кошки, и в них была та самая гипнотическая грация, от которой невозможно оторвать взгляд. Она остановилась в нескольких сантиметрах от него — достаточно близко, чтобы он почувствовал тепло её тела и аромат её духов. Жасмин и сандал окутали его, проникли в лёгкие, затуманили разум.
— Ты здесь совсем один? — прошептала она, заглядывая ему в глаза снизу вверх. — Здесь так холодно... Довольно темно и одиноко, ты знаешь? Я так долго ждала кого-то, кто согреет меня. Кто составит мне компанию. Кто... останется.

Юноша удивлённо вскинул брови, стараясь сохранить самообладание.
Она подняла руку и коснулась его куртки. Её пальцы — тонкие, изящные, с идеальным маникюром — медленно провели по коже сверху вниз, от груди до пояса. Прикосновение было лёгким, как пёрышко, но Тони почувствовал, как по телу пробежала дрожь. Она смотрела на него своими золотистыми глазами, и в их глубине мерцал огонь — древний, опасный, манящий.

— Как тебя зовут? — прошептала она.
— Тони. — ответил он, сам не понимая, зачем говорит ей это. Но всё же зарделся, отводя взгляд. Приятное тепло распространялось по всему телу. Его накрывало несколькими волнами — как альковый, чувствуя одновременно смущение, нахлынувший жар, и даже лёгкое возбуждение.
— Тони? — повторила она, растягивая звуки, пробуя его имя на вкус. — Красивое имя. Сильное. Мне нравится. — Она чуть склонила голову набок, и её волосы скользнули по его плечу. — А меня зовут... можешь называть меня так, как тебе захочется. Я здесь для тебя, милый. Только для тебя.

Она была слишком близко. Слишком красива. Слишком убедительна. Тони чувствовал, как его решимость тает, как лёд под жарким солнцем. Где-то глубоко внутри, в самом дальнем уголке сознания, билась тревожная мысль: «Что она делает в заброшенном особняке? Почему здесь так тепло? Почему так пахнет? Это неправильно. Очень похоже на ловушку». Но эта мысль становилась всё тише, всё дальше, заглушаемая ароматом жасмина и близостью её тела.
— Ты напряжён, — прошептала она, и её пальцы скользнули выше, к его шее, к застёжке куртки. — Расслабься. Здесь безопасно. Здесь только мы. Никто не помешает.

Она расстегнула его куртку — медленно, не спеша, одну пуговицу за другой. Её пальцы, казалось, знали, что делают. Тони не сопротивлялся. Он смотрел в её глаза, и мир вокруг сужался, сжимался до размеров этой комнаты, этого камина, этой кровати. Он не помнил, как куртка упала на пол. Не помнил, как исчезла его рубашка. Всё было как во сне — в том самом сне, от которого не хочется просыпаться. Её губы — мягкие, тёплые, с лёгким привкусом чего-то пряного — коснулись его губ. Её руки обвили его шею. Её тело прижалось к нему. И всё перестало существовать.

Тони, сам того не заметив, поддался её чарам. Он не помнил, как оказался на кровати, не помнил, как исчезла остальная одежда. Её губы, её кожа, её объятия — всё это было нереальным, фантастическим, неземным. Каждое прикосновение было как электрический разряд, вспышка света, а её тембр голоса и интонации — музыка, достигающая крещендо. Она знала, что делать. Знала, как заставить его забыть обо всём. И он забыл. Забыл об особняке, о друзьях, и даже о себе.

А потом начался кошмар.
Суккуб, уже получив то, что хотела, больше не скрывала своей сущности. Её тело, ещё мгновение назад бывшее воплощением мужских фантазий, дёрнулось в конвульсиях. Кости выгнулись под неестественными углами — она всё ещё была прекрасна, но теперь эта красота была жуткой, пугающей. Её спина изогнулась дугой, как у кошки, готовящейся к прыжку. Пальцы, только что нежно ласкавшие его, превратились в когти, впившиеся в его плечи. Её лицо исказилось — черты, такие совершенные мгновение назад, заострились, глаза потемнели, зрачки расширились, заполняя радужку. Рот, который только что дарил Тони ласки и поцелуи, раскрылся в беззвучном крике — и из него потянулась тонкая, светящаяся нить. Его душа. Его жизненная сила. Она перетекала в суккуба, делая его сильнее, ярче, живее.

Тони на кровати закатил глаза. Его тело обмякло. Он был ещё жив, но с каждой секундой — всё ближе к смерти. Субстанции, похожие на чёрную смолу — вязкие, блестящие, шевелящиеся, словно живые — выползли из-под кровати и опутали его запястья и лодыжки, приковывая к постели. Они пульсировали в такт с его сердцебиением, становясь всё туже с каждым ударом сердца. Он не мог пошевелиться. Не мог закричать. Он мог только смотреть, как его жизнь по капле перетекает в суккуба, а тот становился всё больше, более сильнее, и ужаснее.

Тем временем Маркус, Лора и Сэм блуждали по коридорам в поисках остальных. Они не нашли ни Клэр, ни Сидни, ни Диану, ни Тони, ни профессора. Особняк, казалось, нарочно запутывал их, менял расположение комнат, уводил в ложных направлениях. Они уже начали отчаиваться, когда наткнулись на дверь, отличавшуюся от других. Тяжёлую, дубовую, с вырезанным на ней символом — раскрытой книгой.
— Это библиотека, — прошептала Лора. — Или что-то вроде того.

Они вошли внутрь. Это действительно был кабинет, почти библиотека: высокие стеллажи из тёмного дерева, уходящие под потолок, тысячи книг в кожаных переплётах, глобус на массивной подставке, письменный стол, заваленный бумагами. В воздухе висел запах старой бумаги, воска и пыли. Лора, сама того не зная, двинулась вдоль стеллажей, ведомая каким-то внутренним чутьём. Её пальцы скользили по корешкам, пока не наткнулись на книгу, которая отличалась от остальных.

Она была древней — очень древней. Переплёт из тёмной, почти чёрной кожи, серебряные застёжки, потускневшие от времени. Страницы, пожелтевшие и хрупкие, были исписаны от руки на латыни. Книга была раскрыта на середине, и заголовок гласил: «De Expulsione Daemonis» — «Об изгнании демона». Ниже шёл текст заклинания, а рядом — иллюстрация. На ней был изображён суккуб — прекрасная женщина с демоническими чертами, склонившаяся над мужчиной, прикованным к кровати. Из его груди тянулась тонкая нить, которую суккуб втягивал в себя.
— Боже мой, — выдохнула Лора. — Ребята, посмотрите.

Маркус и Сэм подошли ближе. Лора указала на иллюстрацию и начала читать вслух:
— «Exorcizo te, immundissime spiritus, omnis incursio adversarii...» Это заклинание изгнания. Оно против суккуба.
— Против кого? — нервно переспросил Сэм.
— Суккуба, — повторила Лора. — Демона, который соблазняет мужчин, высасывает их душу и... — она запнулась, — и пожирает её.
— И ты думаешь, что...
— Я думаю, что мы в опасности, и нам нужно сваливать отсюда.
— Но мы не знаем, где остальные! Разве мы можем оставить их? — возразил Маркус.
— Я запомню заклинание. На всякий случай. А вы ищите выход. Мы должны...

В этот момент где-то в глубине особняка раздался крик — не человеческий, а какой-то потусторонний, полный боли и ярости. Он эхом прокатился по коридорам и стих. Студенты переглянулись.
— Бежим! — приказал Маркус.

Они бежали по коридорам, следуя за затихающим эхом. Лора на бегу повторяла латинские слова, шевеля губами, стараясь запомнить их. Лестница, поворот, ещё один коридор — и они оказались перед дверью, из-под которой пробивался янтарный свет.
— Здесь. — выдохнула Лора.

Они распахнули дверь и замерли на пороге. Перед ними открылась сцена, которую Лора только что видела на иллюстрации. Кровать с алым балдахином, прикованный к ней Тони, и суккуб — его тело, уже не человеческое, а демоническое, с когтями, с тёмной, дымчатой кожей, с глазами, горящими алым — склонившееся над ним. Из груди Тони тянулась светящаяся нить, и суккуб втягивал её в себя, становясь всё больше и многократно сильнее.

Суккуб повернул голову на сто восемьдесят градусов, не отрываясь от своей жертвы. Его лицо — уже не человеческое, а нечто среднее между прекрасной женщиной и демоном — исказилось в усмешке.
— Вы не опоздали, — прошипел он, и его голос был уже не патокой, а скрежетом металла. — Вы как раз вовремя. Я как раз проголодалась снова. Трое... такие аппетитные. Особенно ты, — он посмотрел на Маркуса, — в тебе столько страха. Страх придаёт душе особый... аромат.
— Читай! — крикнул Маркус. — Быстрее!

Лора открыла фолиант на нужной странице и начала:
— Exorcizo te, immundissime spiritus, omnis incursio... omnis incursio... — Она запнулась. Слова, которые она так старательно запоминала, вдруг вылетели из головы. Страх сковал её, язык онемел.

Суккуб, не прерывая своей трапезы, снова повернул голову. Его лицо, ещё хранившее остатки жуткой красоты, исказилось всё в той же ехидной и более злобной усмешке, будто наслаждаясь моментом.
— Что, маленькая ведьма? — прошипел он, и его голос был уже не патокой, а скрежетом металла. — Забыла слова? Или испугалась?
— Я... я не... — Лора смотрела на страницу, но буквы расплывались перед глазами.
— Вместе! — вдруг крикнула она. — Мы должны прочитать это вместе! Все трое! Сейчас же! Exorcizo te, immundissime spiritus!
— ...omnis incursio adversarii! — подхватил Маркус.
— ...omne phantasma! — добавил Сэм.

И они заговорили хором. Три голоса слились в один — неровный, дрожащий от страха, но решительный. Слова древнего заклинания заполнили комнату, заставили пламя в камине затрепетать, а зеркало над ним — пойти трещинами.
— Exorcizo te, immundissime spiritus, omnis incursio adversarii, omne phantasma, omnis legio, in nomine Domini nostri Jesu Christi! Eradicare et effugare ab hoc loco, et ab hac anima, quam ad imaginem Dei creatam esse voluit!

Суккуб закричал — пронзительно, истошно, закладывая уши. Его тело забилось в конвульсиях, кожа пошла пузырями, а из разинутой пасти вырвался столб чёрного дыма. Нить, тянувшаяся к Тони, прервалась и втянулась обратно в его грудь.
— Нет! — взвыл суккуб. — Нет-нет-нет! Вы не можете! Вы не...

Под его ногами пол треснул. Из трещины вырвался огонь — не обычный, оранжевый и жаркий, а холодный, багровый, потусторонний. Пламя обхватило суккуба, словно гигантская рука, и потащило вниз. Воронка — огненная, бездонная — раскрылась прямо в полу спальни. Суккуб цеплялся когтями за край воронки, выл, шипел, но заклинание было сильнее.
— Тысячу лет! — орал он. — Тысячу лет я ждал! Я почти... почти вырвался! Вы... вы... ничтожные...

Огонь сомкнулся над ним, и суккуб рухнул в бездну. Его последний крик эхом прокатился по особняку — и стих. Воронка закрылась, пол сомкнулся, не оставив и следа. Только запах серы и горелой плоти напоминал о том, что здесь произошло.

Тёмные субстанции, удерживавшие Тони, растворились, оставив на его запястьях красные следы. Он глубоко вздохнул — первый свободный вздох за последние минуты, — и медленно открыл глаза. Его лицо всё ещё было бледным, тело — истощённым, но жизнь медленно возвращалась к нему.

— Вы не поверите, что со мной только что произошло, — произнёс он ошарашенно. — Это был один из самых грязных снов в моей жизни, и... — Он осёкся, глядя на свой голый торс. Потом опустил взгляд ниже. Его лицо, всё ещё бледное, внезапно залилось краской. — Э-эм, чего это я в боксерах?
— И как можно было повестись на такую страшилу? — подтрунивал Маркус, хотя его голос всё ещё дрожал от пережитого ужаса.
— Нам нужно найти Клэр, Сидни и Диану, — подала голос Лора, пряча улыбку. — Нет времени! Бежим!

Часть пятая: Ловушка для трёх

Клэр, Сидни и Диана оказались в зале, который, казалось, был построен специально для того, чтобы убивать. Они не помнили, как сюда попали, — коридор, по которому они шли, внезапно сузился, стены сдвинулись, и они оказались здесь, словно особняк сам направил их в эту ловушку.

Зал был огромен. Высокий сводчатый потолок терялся в темноте, но было видно, что он покрыт фресками — сценами каких-то древних битв, где люди сражались с чудовищами. Стены были сложены из тёмного, почти чёрного камня, и на них, в нишах, стояли статуи — безликие фигуры в длинных одеяниях, держащие в руках песочные часы, косы и книги. Символы времени, смерти и знания.

Но самое страшное было в центре зала. На полу, выложенная из чёрного мрамора, красовалась пентаграмма — огромная, метра три в диаметре. Её линии были инкрустированы серебром, которое тускло светилось в полумраке. В центре пентаграммы был изображён необычный символ: глаз, вписанный в треугольник, а вокруг него — расходящиеся лучи, похожие на змеиные языки.

И над этой пентаграммой, в воздухе, висел вихрь.
Это был настоящий смерч — только в миниатюре. Водоворот из воздуха, пыли и каких-то тёмных частиц, вращающийся с низким, угрожающим гулом. Он пульсировал, то сжимаясь, то расширяясь, и внутри него, подчиняясь какой-то жуткой логике, кружились острые предметы. Кинжал с изогнутым лезвием, покрытым древними рунами. Топор с обоюдоострым лезвием, на котором виднелись тёмные пятна. И булава — массивная, утыканная шипами, которые вращались вместе с ней, создавая иллюзию железного ежа.

А в самом центре вихря, недосягаемая, парила книга. Древняя, в чёрном переплёте с серебряными застёжками и символами, вытесненными на обложке. Она была раскрыта, и её страницы светились тусклым, багровым светом, пульсирующим в такт с вращением вихря.

— Нам нужна эта книга, — прошептала Диана, и её голос прозвучал странно, будто она говорила не сама, а кто-то другой её устами. — Я чувствую. Возможно, ключ, и тогда мы сможем это остановить?
— Ты с ума сошла? — Сидни была на грани истерики. Её голос дрожал, а пальцы нервно теребили край рубашки. — Посмотри на это! Кинжалы, топоры, какие-то шипастые штуки! Оно убьёт нас! Нас всех убьёт! Мы должны уйти отсюда! Должен быть другой выход!
— Какой выход, Боже? — Диана обвела рукой зал. — Дверь, через которую мы вошли, исчезла. Стен больше нет — только камень. Мы в ловушке. И единственный способ выбраться — понять, что здесь происходит. А для этого нужна книга.
— Я не пойду туда! — Сидни попятилась. — Я не полезу под этот... эту мясорубку! Пусть кто-нибудь другой!

Клэр, которая всё это время молча стояла, глядя на вихрь, вдруг заговорила. Она всегда была самой смелой из них — может быть, самой безрассудной. Той, что первой бросалась в драку, первой вызывалась на опасные задания, первой шла туда, куда другие боялись ступить. Её каштановые волосы были собраны в тугой пучок, а в карих глазах горел огонь решимости.

— Я попробую. — тихо сказала она.
— Что?! — Сидни уставилась на неё. — Клэр, нет! Ты же видела, что там! Эти штуки...
— Я знаю, — Клэр повернулась к ней, и на её губах мелькнула слабая улыбка. — Но кто-то же должен. Выбора нет. Или мы получим книгу, или останемся здесь навсегда. Я не собираюсь ждать, пока этот особняк решит нашу судьбу.
— Клэр, — Диана шагнула к ней и положила руку на плечо. — Будь осторожна. Пожалуйста.
— Я всегда осторожна. — ответила девушка и, прежде чем кто-то успел её остановить, опустилась на колени и поползла к вихрю.

Вихрь гудел. Предметы внутри него кружились, описывая сложные траектории, сталкиваясь друг с другом и разлетаясь в стороны. Кинжал пронёсся над самой головой Клэр, разрезав прядь волос, и та медленно спланировала на пол. Топор, вращаясь, пролетел слева — она успела пригнуться в самый последний момент, и лезвие прошло в миллиметре от её спины. Булава с шипами ударилась о каменный пол рядом с её рукой, выбив сноп искр, и отскочила обратно в вихрь.

Клэр ползла медленно, осторожно, прижимаясь к полу всем телом. Холод камня проникал сквозь одежду, заставляя дрожать. Пыль, поднятая вихрем, забивалась в нос и глаза. Каждый мускул её тела был напряжён до предела, каждое движение — выверенным, рассчитанным.

Она уже почти добралась до центра, когда кинжал снова устремился к ней. На этот раз он летел прямо в лицо. Клэр вскрикнула, но не успела увернуться — лезвие вонзилось ей в правое плечо. Острая, обжигающая боль пронзила тело. Из раны хлынула кровь, пропитывая рукав. Клэр закусила губу, сдерживая крик, и поползла дальше.

— Клэр! — закричала Диана. — Возвращайся!
Но Клэр не остановилась. Она сжала зубы и, превозмогая боль, продолжила путь. Книга была уже близко — в нескольких сантиметрах. Она уже протянула руку, чтобы схватить её, когда услышала свист.

Топор. Он летел прямо на неё, вращаясь с бешеной скоростью. Клэр перекувыркнулась в сторону — резко, отчаянно, всем телом. Лезвие топора пронеслось в сантиметре от её головы и врезалось в каменный пол, выбив глубокую щербину. Она спаслась. Книга была совсем рядом. Клэр протянула руку, схватила её, прижала к груди — и в этот момент булава с шипами, которую она не заметила, ударила её прямо в голову.

Звук удара был глухим, тошнотворным. Клэр не успела даже вскрикнуть. Её тело обмякло и рухнуло на каменный пол. Кровь из раны на голове смешалась с кровью из плеча, растекаясь лужей. Глаза, ещё мгновение назад полные решимости, остекленели и застыли, уставившись в потолок.
— Боже, нет! — Сидни закричала — пронзительно, истошно, не в силах отвести взгляд от тела подруги. Слёзы потоком хлынули из её глаз. — Клэр! Клэр!

Диана молча смотрела, сглатывая ком в горле. Она хотела закричать, хотела заплакать, но голос не слушался. Её трясло. Клэр была её подругой. И она только что погибла у неё на глазах.

Вихрь, лишившись своей добычи, вспыхнул ослепительным светом, рассыпался прахом и резко прекратился. Острые предметы, лишённые поддерживающей их силы, с грохотом рухнули на пол. Книга выпала из рук Клэр и упала прямо в центр пентаграммы, на символ глаза. Диана, всё ещё дрожа, подошла к ней. Её ноги подкашивались, в горле стоял ком, но она заставила себя наклониться и поднять книгу. Едва её пальцы коснулись переплёта, книга сама раскрылась на нужной странице. Строки, написанные на древнем языке, который Диана никогда не учила, вдруг стали понятны.
— «Обрящешь истинное нутро, проявив себя в час полуночный». — прочитала она вслух и тут же почувствовала, как воздух в зале изменился. Стал плотнее. Тяжелее. Словно само пространство наэлектризовалось.

Сидни, только что рыдавшая над телом Клэр, вдруг замолчала. Её плечи перестали вздрагивать. Она подняла голову — и Диана увидела, что выражение её лица изменилось. Слёзы ещё текли по щекам, но глаза... глаза стали другими. Холодными. Колючими. В них горел недобрый огонь.

— Ты, — произнесла Сидни ледяным тоном, и её голос был полон такой ненависти, что Диана отшатнулась. — Мерзкое отродье. Это ты виновата. Ты заставила её туда полезть.
— Сидни, что ты несёшь? — Диана попятилась, не выпуская книгу из рук. — Я не заставляла. Клэр сама...
— Ты всегда мне завидовала, — перебила её Сидни, поднимаясь на ноги. Её движения были резкими, дёргаными. — Всегда. С самого первого дня. У тебя ничего нет. Ни денег, ни парня, ни будущего. Твои родители — никто. А ты сама — пустое место.
— Замолчи.
— А у меня есть всё, — продолжала Сидни, наступая. — У меня есть парень. У меня есть деньги. Мои родители меня любят. А ты... ты никто. Ты ничтожество. И ты завидовала мне всегда. Всегда!
— Сидни, это не ты! — крикнула Диана, пятясь. — Это книга! Она влияет на нас! Она искажает мысли!

Но Сидни не слушала. Её лицо исказилось от ярости, глаза горели безумием. Она бросилась на Диану.
Драка была жестокой и короткой. Сидни налетела на неё, вцепилась в волосы, повалила на пол. Диана упала, больно ударившись спиной о каменные плиты, и книга выскользнула из её рук. Сидни занесла кулак для удара, но Диана успела перехватить её руку. Они покатились по полу, вцепившись друг в друга. Ногти Сидни расцарапали Диане щёку, оставив три кровавые полосы. Диана в ответ толкнула её — изо всех сил, вложив в это движение всю свою ярость и боль.

Сидни отлетела и ударилась спиной о стену. Она сползла на пол и на мгновение затихла, тяжело дыша. Диана, воспользовавшись передышкой, схватила топор — тот самый, что выпал из вихря, — и попыталась разрубить книгу. Лезвие обрушилось на страницы — и отскочило, не оставив и царапины. Книга была неуязвима.

Тогда её взгляд упал на лужу крови рядом с телом Клэр. Кровь, ещё не успевшая свернуться, поблёскивала в свете факелов. Диана, сама не понимая, что делает, схватила книгу, открыла её и смочила страницы кровью. Капля за каплей кровь впитывалась в пергамент, и с каждой каплей буквы на страницах начинали светиться — сначала тускло, потом всё ярче. Вспышка — и книга блеснула слева направо, словно кто-то провёл по ней невидимой рукой. А затем погасла. Заклинание развеялось.

Сидни, сидевшая у стены, заморгала и озиралась по сторонам. Выражение её лица изменилось — ярость исчезла, уступив место растерянности и страху.

— Что... что произошло? — её голос дрожал, и в нём не было прежней злобы. Только страх и недоумение. Она поднесла руки к лицу и увидела кровь под ногтями — кровь Дианы. — Я... что я сделала? Что случилось?
— Книга, — выдохнула Диана, прижимая ладонь к расцарапанной щеке. — Она влияла на тебя. На нас всех. Она обнажает пороки, искажает мысли. Но это не ты. Это она.
— Ни... ничего не понимаю! — Сидни закрыла лицо руками. — Я... я не хотела. Не знаю, почему это сказала. Я...
— Потом, — перебила Диана. — Сейчас нужно выбираться отсюда.

Они поднялись. Сидни всё ещё дрожала, бросая виноватые взгляды на Диану. Книга, теперь безобидная, лежала на полу. Диана подобрала её и сунула за пояс. Дверь, которая исчезла, когда они вошли, снова появилась — словно особняк, удовлетворившись жертвой, решил отпустить оставшихся.

Они вышли в коридор. Длинный, тёмный, уходящий в обе стороны. Куда идти? И что ждёт их дальше? Особняк не давал ответов. Он только ждал.

Часть шестая: Обманный манёвр

Они выбрались из зала и оказались в длинном коридоре. Сидни шла впереди, когда услышала за спиной шум. Она обернулась — и замерла. Сокурсницы за её спиной не было.

Сидни осталась одна. Диана исчезла — может быть, коридор разделил их, может быть, особняк снова играл с ними, разводя в разные стороны, как фигуры на шахматной доске. Но сейчас это не имело значения. Потому что впереди, заслоняя проход, стояло Оно.

Монстр был огромен. Метра три в высоту, не меньше. Его тело напоминало человеческое, но искажённое, вывернутое, словно кто-то взял труп и пересобрал его заново — неправильно, жестоко, с какой-то извращённой фантазией. Кожа — бледная, полупрозрачная, натянутая на кости так туго, что под ней просвечивали рёбра и позвонки, каждый сустав, каждое сочленение. Местами она лопалась, и из трещин сочилась густая, чёрная слизь, медленно стекающая вниз, оставляя на полу блестящие, маслянистые дорожки.

Голова... нет, головы. Их было две. Одна — человеческая, с пустыми глазницами и отвисшей челюстью, из которой капала вязкая слюна. Лицо было искажено гримасой вечной муки, рот беззвучно открывался и закрывался, будто пытаясь что-то сказать — или закричать. Вторая голова — нечто среднее между черепом козла и волка, с изогнутыми, витиеватыми рогами, покрытыми тёмными прожилками, и пастью, усаженной кривыми, жёлтыми клыками. Эта голова смотрела на неё с холодным, оценивающим любопытством хищника.

Руки — длинные, непропорционально длинные, достающие до пола. Пальцы заканчивались не ногтями, а костяными лезвиями, которые скрежетали по каменным плитам, оставляя глубокие борозды. Ноги — мощные, с вывернутыми коленями, как у собаки, покрытые грубой, ороговевшей кожей. И хвост. Хвост был отдельным кошмаром — он извивался, как змея, обладающая собственным разумом, и на его конце был костяной нарост, похожий на шипастую булаву.

Монстр издал звук. Это был не рык, не вой — а влажное, булькающее хрипение, словно кто-то захлёбывался кровью где-то глубоко в его глотке. Он сделал шаг вперёд. Костяные лезвия проскрежетали по каменному полу.

Сидни замерла. Её разум отказывался принимать происходящее. Ещё утром она сидела в аудитории, листала конспекты, думала о предстоящей вечеринке. А теперь перед ней стояло нечто, что не могло существовать в реальном мире. Нечто, что должно было жить только в ночных кошмарах. Но кошмар стал явью.
— П-пожалуйста, — прошептала она, и её голос прозвучал тонко, по-детски. — Не надо...

Монстр шагнул ближе. Его козлиная голова склонилась набок, изучая её. Человеческая голова беззвучно открывала рот, словно передразнивая её мольбы.

Сидни попятилась. Шаг. Ещё шаг. Её спина упёрлась во что-то холодное. Она обернулась — и её сердце ухнуло в пятки. Позади неё был балкон. Высокий, старинный, с коваными перилами, украшенными завитками и гербами. Она подошла слишком близко к краю. Слишком близко.

Внизу, в трёх этажах под ней, зиял чёрный провал главного зала. Если она упадёт — смерть. Если она останется на месте — смерть от когтей и клыков. Выбор был невелик.

Монстр снова зарычал — на этот раз громче, агрессивнее. Его козлиная пасть раскрылась, и оттуда вырвалось облако пара, пахнущее гнилью. Он ударил хвостом по каменному полу, и плита под ударом треснула, разлетевшись осколками.

И тут что-то в Сидни переключилось. Страх не ушёл — он всё ещё был там, липкий, холодный, сковывающий движения. Но глубоко внутри, где-то под ним, проснулся инстинкт. Инстинкт выживания. Она не хотела умирать. Не так. Не здесь. Не сейчас.
— Ладно, — прошептала она, и её голос, хотя и дрожал, приобрёл какую-то отчаянную решимость. — Ладно. Давай. Попробуй достать меня.

Она отошла от перил на пару шагов, давая себе пространство для манёвра. Монстр, казалось, понял этот жест как вызов. Он взревел — обеими головами сразу, человеческой и козлиной — и бросился в атаку.

Первое нападение. Монстр ринулся прямо на неё, расставив свои длинные руки с костяными лезвиями широко, пытаясь заключить её в смертельные объятия — точнее, насадить на эти лезвия, как на вертел. Сидни метнулась вправо, чувствуя, как ветер от его движения обдал её лицо. Лезвия проскрежетали по каменной стене в том самом месте, где только что была её голова, выбив сноп искр. Она отпрыгнула, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Монстр, не встретив сопротивления, по инерции пролетел дальше и врезался плечом в стену. Каменная кладка треснула.

Он развернулся. Медленно, неспешно. Одна из его голов — козлиная — смотрела на неё с чем-то похожим на уважение. Человеческая голова беззвучно хохотала.
— От меня не убежишь, — прохрипело существо. Голос шёл одновременно из обеих глоток, создавая жуткий, диссонирующий дуэт. — Особняк не отпускает своих гостей. Твоя подруга уже мертва. Ты станешь следующей.
— Клэр... — имя подруги сорвалось с губ Сидни непроизвольно. Перед глазами вспыхнула картина: Клэр, ползущая под вихрем, кинжал, вонзающийся ей в плечо, и булава, опускающаяся на голову...

Ярость — горячая, обжигающая — на мгновение вытеснила страх.
— Ты ничего о ней не знаешь! — выкрикнула она.

Монстр снова бросился в атаку. На этот раз он использовал хвост — костяная булава описала широкую дугу и обрушилась на то место, где стояла Сидни. Она ушла кувырком — неуклюже, неловко, но достаточно быстро. Булава разнесла каменный пол в щепки и крошку. Осколки брызнули во все стороны, один из них рассёк Сидни щёку. Она вскрикнула, но не остановилась.
— Думай, думай, думай! — лихорадочно повторяла она про себя, пятясь вдоль балкона. Монстр наступал. До перил оставалось всё меньше места. Она загнала себя в угол.
И тут её осенило. Балкон. Перила. Если она сможет заставить его промахнуться, если он по инерции пролетит мимо...
Это был безумный план. Самоубийственный. Но другого не было.
— Ну давай! — закричала она, и в её голосе прозвучал вызов. — Давай, урод! Иди сюда!

Монстр взревел. Он расставил руки — на этот раз не для атаки, а чтобы отрезать ей путь к отступлению. Его хвост извивался за спиной, готовый в любой момент нанести удар. Он двинулся на неё — медленно, неотвратимо, как сама смерть.

Сидни стояла спиной к перилам. Она чувствовала холод металла даже сквозь одежду. Внизу — темнота. Смерть. Но если она не двинется сейчас — смерть будет здесь.

Ещё шаг. Ещё. Монстр был уже в двух метрах от неё. Она видела каждую деталь его кошмарного тела: трещины на коже, сочащуюся слизь, дёргающуюся человеческую голову, горящие адским огнём глаза козлиной морды. Она слышала его дыхание — влажное, булькающее, смрадное. Она чувствовала запах — запах разложения, гниющей плоти, крови.

Монстр сделал последний шаг и бросился.
Сидни метнулась влево — резко, отчаянно, всем телом, вкладывая в это движение всю свою силу, весь свой страх, всю свою волю к жизни. Она почувствовала, как костяные лезвия проходят в миллиметре от её плеча, разрывая рукав блузки, но не задевая кожу. Она почувствовала, как ветер от его движения обдал её лицо.

Монстр, не ожидавший такого манёвра, не смог остановиться. Его массивное тело по инерции понесло вперёд. Костяные лезвия скрежетнули по каменным плитам пола, пытаясь затормозить. Хвост хлестнул по стене. Но всё было тщетно.

Он врезался в кованые перила.
Перила — старинные, но всё ещё крепкие, выкованные искусными мастерами, — выдержали первый удар. Монстр зарычал, вцепился в них когтями, попытался оттолкнуться. Но его вес был слишком велик. Металл застонал, заскрежетал, и вдруг — с оглушительным треском — перила рухнули.

Монстр издал вопль. Двойной вопль — из обеих глоток сразу. Человеческая голова закричала высоко, пронзительно, полная муки. Козлиная голова взвыла низко, утробно, полная ярости и ужаса. Их голоса слились в жуткую какофонию, эхом разнёсшуюся под сводами особняка.

Его тело перевалилось через край балкона. Когтистые лапы ещё мгновение цеплялись за каменный пол, оставляя глубокие борозды, а затем — разжались.

Он полетел вниз. Три этажа. Тёмный провал главного зала. Его тело, вращаясь в воздухе, ударилось о выступ стены, потом ещё об один — и, наконец, с глухим, влажным, тошнотворным ударом рухнуло на каменные плиты внизу.

Тишина.
Сидни, тяжело дыша, лежала на полу у самого края разрушенного балкона. Её сердце колотилось так, что, казалось, готово было вырваться из груди. Её трясло — крупной, неконтролируемой дрожью. По щеке текла кровь из пореза. Одежда была порвана. Но она была жива.

Прошло несколько секунд. Затем ещё. Снизу не доносилось ни звука.
Она осторожно, на четвереньках, подползла к краю и заглянула вниз. В темноте главного зала, на каменных плитах, лежало искажённое, разбитое тело. Монстр не шевелился. Одна его голова — человеческая — была повёрнута под неестественным углом. Вторая, козлиная, лежала отдельно, оторванная от туловища. Тёмная кровь растекалась лужей вокруг.

Сидни отвернулась. Её замутило. Но вместе с тошнотой пришло и другое чувство — облегчение. Огромное, всепоглощающее облегчение. Она выжила. Она справилась.

Она села, прислонившись спиной к уцелевшей части перил, и позволила себе несколько минут просто дышать. Просто быть живой. Потом она вытерла кровь с лица и медленно, держась за стену, поднялась на ноги.
Где-то в глубине особняка снова раздался шум. Она ещё не знала, что её ждёт дальше.

Часть седьмая: Обман чувств

Диана не помнила, как попала в эту часть особняка. После того, как они с Сидни выбрались из зала с пентаграммой, коридор раздвоился, и она, сама того не заметив, пошла не в ту сторону. Теперь она стояла перед массивной дубовой дверью, из-под которой пробивался тусклый, зеленоватый свет. Пахло химикатами, пылью и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, как в лавке таксидермиста.

Она толкнула дверь и вошла.
Это была лаборатория — или, по крайней мере, то, что когда-то ею было. Огромное помещение с высоким сводчатым потолком, заставленное столами, заваленными оборудованием. Стеклянные колбы, реторты, перегонные кубы, мензурки — всё покрытое толстым слоем пыли. На полках вдоль стен стояли банки с мутной жидкостью, в которых плавали неопознаваемые объекты — какие-то органы, конечности, заспиртованные эмбрионы существ, которых не существовало в природе.

Но самое жуткое — чучела. Они были повсюду. Птицы с выпученными стеклянными глазами, застывшие на жёрдочках. Лиса, чья морда навсегда замерла в безмолвном оскале. Олень с ветвистыми рогами, голова которого была повёрнута под неестественным углом. Волк, вставший на дыбы, с клыками, покрытыми лаком. И в углу, в полный рост, — медведь, чьи стеклянные глаза, казалось, следили за каждым её движением.

Диана поёжилась и уже собиралась уходить, когда заметила фигуру в дальнем конце лаборатории. Человек стоял к ней спиной, но она сразу узнала эти плечи, эту тёмную куртку, этот силуэт.
— Тони! — выдохнула она с облегчением и почти бегом бросилась к нему.

Она не отдавала себе отчёта в том, насколько рада его видеть. В этом кошмарном особняке, где всё было пропитано страхом и смертью, знакомое лицо казалось спасительным кругом. Она даже не задумывалась о том, что Тони ей нравился — по-настоящему нравился, не как друг, а как-то иначе. Она сама до конца не осознавала этого, прятала эти мысли глубоко внутри, убеждая себя, что это просто симпатия, просто уважение, просто ничего особенного.
— Тони, слава Богу! Я думала, я одна здесь! Ты не представляешь, что со мной произошло! Там была книга, и Клэр... Клэр погибла, а Сидни... она чуть не убила меня, но...

Она говорила быстро, захлёбываясь словами, ещё не понимая, что что-то не так. А Тони всё стоял к ней спиной, не шевелясь. Не реагируя.
— Тони? — Диана замедлила шаг. — Ты слышишь меня?

Он медленно повернулся.
Это был он — и не он. Те же черты лица, тот же разрез глаз, те же тёмные волосы. Но взгляд... взгляд был чужим. Он смотрел на неё слишком пристально, слишком изучающе, и в его зрачках, казалось, плескалась тьма. Лёгкая, едва заметная улыбка тронула его губы — но не добрая, не тёплая, а какая-то... голодная.
— Диана, — произнёс он, и голос его звучал мягко, почти ласково. — Ты пришла. Я ждал тебя.

Она замерла в нескольких шагах от него. Внутри что-то тревожно сжалось, но она отогнала это чувство. Это же Тони. Её друг. Человек, с которым она проучилась бок о бок два года. Человек, который всегда был таким серьёзным, таким надёжным, таким... безопасным.
— Что с тобой? — спросила она, пытаясь улыбнуться. — Ты какой-то странный.

Он шагнул к ней — медленно, плавно, почти грациозно. И в этом движении было что-то неестественное, что-то звериное.
— Со мной? — он склонил голову набок. — Со мной всё в порядке. Просто... я рад тебя видеть. Очень рад.

Он подошёл вплотную. Слишком близко. Она чувствовала его дыхание — холодное, не тёплое, как должно быть у живого человека. Его рука поднялась медленно, почти нежно, и костяшки его пальцев — холодные, как лёд, — провели по её щеке. Сверху вниз. От скулы к подбородку.

Этот жест был интимным, почти любовным. И где-то глубоко внутри, под слоем страха и недоумения, Диана почувствовала, как сердце пропустило удар. Потому что если бы это был настоящий Тони, если бы он коснулся её так в другом месте, в другое время, — она бы, наверное, не отстранилась. Она бы позволила этому случиться.
Но это был не он.
— Ты даже не представляешь, — прошептал он, и его голос стал ниже, глубже, в нём прорезались какие-то вибрирующие, гортанные ноты, — как долго я ждал. Как долго я наблюдал. Ты была так близко всё это время. Такая... сладкая. Такая... одинокая.

Его пальцы скользнули ниже — от подбородка к шее. Диана попыталась отшатнуться, но его другая рука уже лежала на её плече, удерживая на месте.
— Тони, что ты...
— Тш-ш-ш, — он прижал палец к её губам. — Не надо слов. Ты же чувствуешь это. То, что между нами. То, что всегда было. Ты просто боялась признаться. Боялась, что я не отвечу взаимностью.

Его глаза — она только сейчас заметила — начали меняться. Зрачки расширялись, заполняя радужку, поглощая её, пока от глаз не остались только чёрные провалы. Два бездонных колодца, в которых не было ничего человеческого.
— Но я отвечу, — прошептал он. — Я отвечу тебе. Прямо сейчас.

И тогда его руки сомкнулись на её горле.
Это было быстро — она не успела даже вскрикнуть. Хватка была стальной, нечеловечески сильной. Пальцы, только что нежно касавшиеся её щеки, теперь безжалостно сдавливали трахею, перекрывая доступ воздуха. Диана захрипела, вцепилась в его запястья, пытаясь оторвать их от себя, но это было всё равно что пытаться разжать тиски.

А он улыбался. Улыбался той же мягкой, почти ласковой улыбкой, и от этого контраста — нежности и насилия — ей стало по-настоящему жутко. Его лицо менялось: черты Тони, такие знакомые и родные, искажались, деформировались, словно отражение в кривом зеркале. Рот растянулся в оскале — не человеческом, а зверином, обнажая зубы, которые на глазах превращались в острые лезвия. Не клыки — а именно лезвия, плоские, зазубренные, как миниатюрные акульи челюсти. Их было много — несколько рядов, уходящих вглубь глотки.
— Ты хотела любви, — прошипело существо голосом, который уже ничем не напоминал голос Тони. Это был скрежет металла о стекло, смешанный с булькающим хрипом. — Ты получишь любовь. Вечную. Ненасытную. Пожирающую.

Диана задыхалась. В глазах темнело, перед ними плыли чёрные пятна. Она царапала его руки, била ногами, пыталась дотянуться до чего угодно на столах вокруг. Пальцы нащупали что-то холодное — мензурку, — она схватила её и швырнула в лицо существа. Без толку. Стекло разбилось о его висок, но он даже не моргнул.
— Сладкая, — шипел он. — Сладкая, одинокая Диана. Твоя душа будет такой вкусной. Я смакую её. Я буду пить её медленно, каплю за каплей, и ты будешь чувствовать каждый момент. Ты будешь умолять о смерти. Но смерть не придёт.

Её рука метнулась в сторону, хватая воздух. Опрокинула какую-то банку, ещё одну. Пальцы сомкнулись на чём-то стеклянном — колба, тяжёлая, круглая, наполненная светящейся зелёной жидкостью. Она даже не поняла, что это, — просто собрала остатки сил в один, последний, отчаянный порыв.

И ударила.
Колба врезалась в голову существа и взорвалась фонтаном осколков. Зелёная жидкость — густая, маслянистая, с резким химическим запахом — потекла по его лицу, по волосам, попадая в глаза и в разинутую пасть.

Существо завопило. Это был не крик — а именно вопль, полный боли и ярости, высокий, пронзительный, закладывающий уши. Хватка на горле Дианы ослабла, и она, хрипя и кашляя, рухнула на пол.

Лже-Тони отшатнулся, схватившись за лицо. Зелёная жидкость дымилась, шипела, разъедая его плоть. Там, где она попадала на кожу, та вздувалась пузырями и лопалась, обнажая нечто тёмное, клубящееся, как дым. Его тело забилось в конвульсиях, он хрипел, извивался, и с каждым движением человеческий облик спадал с него, как шелуха. Черты лица Тони растворялись, стекали вниз, как воск с оплывающей свечи. Под ними не было ничего — только тьма, только голод, только бесконечная, бездонная злоба.
— Ты... заплатишь... — прохрипел он, но голос уже прерывался, ломался, как старое стекло. — Ты... я... я найду тебя... я...

Он упал на колени. Его тело дёрнулось в последний раз — и расплылось лужей густой, чёрной, дымящейся жижи. Через несколько секунд даже лужа исчезла, всосавшись в щели между каменными плитами. Только осколки колбы остались лежать на полу да резкий запах химикатов напоминал о том, что здесь произошло.

Диана сидела, прижавшись спиной к лабораторному столу, и пыталась отдышаться. Её трясло — не от холода, а от пережитого ужаса. Горло саднило, на шее, она знала, останутся синяки. Но она была жива. Она смотрела на лужу, в которую только что превратился тот, кто прикидывался Тони, и чувствовала, как к горлу подступает горечь. Она знала, что это был не он. Знала головой. Но где-то глубоко внутри, там, где живут чувства, не подвластные логике, она помнила прикосновение его пальцев к своей щеке.
— Предайся нам, — донеслось со всех сторон, как гул, как шёпот, проникающий в самую душу. — Предайся.

Голос вбивался в голову. Диана зажала уши ладонями и закричала:
— Хватит!
Она вскочила и, шатаясь, побежала к выходу. Прочь из лаборатории. Прочь от этого места. Девушка выбегала в ужасе, схватившись за голову, понимая, что сходит с ума.

Часть восьмая: Охотник

Бальный зал. Канделябры вспыхнули сами собой. Маркус, Лора и Сэм очнулись связанными — они не помнили, как здесь оказались. С галереи, по винтовой лестнице, спускалась Диана — но не та Диана, которую они знали. Её глаза были пустыми, зомбированными. На ней было чёрное готическое платье с корсетом и длинным шлейфом. В руках она несла ритуальные атрибуты. Древний вампир, чей портрет в главном зале опустел, стоял у алтаря. Рядом с ним — его возлюбленная, дама-вампир, с фарфоровой кожей и алыми губами. Упырь и вурдалак, его прислужники. Существа из теней.
— Двоих не хватает, — произнёс Вельзевул, оглядывая связанных студентов. — Джошуа и Тони. Найти их.

Тони двигался по особняку бесшумно, как тень. Он знал, куда идти. Знал, что вампир и его прислужники будут в бальном зале — древние ритуалы требуют древних декораций. Но сначала нужно было избавиться от тех, кого послали на поиски.

Он спустился по боковой лестнице — узкой, винтовой, скрытой за гобеленом, изображавшим сцену распятия — и оказался в главном зале. Огромный камин, портреты на стенах, та самая люстра, всё так же покачивающаяся под потолком без единого дуновения ветра. Здесь было темно — только угли в камине тлели багровым, да лунный свет, пробиваясь сквозь запылённые витражи, рисовал на полу призрачные узоры.

Он отступил в тень, за тяжёлую бархатную портьеру, и стал ждать. Ждать пришлось недолго.
Упырь и вурдалак вошли в зал почти одновременно, но с разных сторон. Они двигались по-разному, и в этом различии была своя, особая жуть.

Упырь — тот, что когда-то был человеком, — шёл крадучись, по-звериному принюхиваясь к воздуху. Он был тощим, неестественно тощим — кожа да кости, обтянутые серой, пергаментной кожей. Его глаза — выцветшие, водянистые, почти белые — непрерывно вращались в глазницах, выискивая добычу. Рот, усеянный игольчатыми зубами, был приоткрыт, и из него свисал длинный, раздвоенный язык, пробующий воздух на вкус. Пальцы заканчивались не ногтями, а когтями — длинными, жёлтыми, загнутыми, как у хищной птицы. Он передвигался на четвереньках, низко пригибаясь к полу, и его движения были дёргаными, резкими, как у насекомого.

Вурдалак был другим. Он сохранил больше человеческого — но именно это делало его ещё страшнее. Высокий, грузный, с оплывшим лицом, на котором застыло выражение вечного голода. Его кожа была неестественно розовой, блестящей, натянутой, как перезрелый плод. Глаза — маленькие, заплывшие жиром — горели алым. Рот — широкий, почти от уха до уха, — был полон зубов, но не клыков, а человеческих, только неестественно длинных и острых. Он не крался — он шёл тяжело, вразвалочку, и каждый его шаг отдавался глухим стуком. Его руки — толстые, как брёвна, — заканчивались пальцами-сосисками, на которых росли ногти, больше похожие на маленькие лопатки.

— Где они? — прохрипел упырь, поворачивая голову на неестественно длинной шее. Его голос был высоким, скрипучим, как несмазанная петля.
— Разбежались, — ответил вурдалак низким, булькающим басом. — Крысята. Ничего. Найдём. Сожрём.
— Хозяин велел найти Джошуа и Тони. Остальные могут подождать.
— Тони... — вурдалак облизнулся, и его длинный язык прошёлся по губам. — Полукровка. Говорят, их кровь слаще чистокровных. С привкусом... солнечного света.
— Не отвлекайся. Ищи.

Они разделились. Упырь двинулся к камину, принюхиваясь к пеплу. Вурдалак направился к портьере, за которой стоял Тони.

Тони не дышал. В своей полукровке он мог контролировать сердцебиение, замедлять его до полной остановки, становиться невидимым для тех, кто охотится по теплу. Он ждал. В одной руке он сжимал факел — самодельный, из пропитанной маслом тряпки, намотанной на обломок ножки стула. В другой — кол. Но не обычный деревянный кол, какими пользовались охотники на вампиров в средневековье. Этот кол был серебряным, с наконечником, обработанным какой-то тёмной, маслянистой субстанцией — древним ядом, рецепт которого передавался в его семье из поколения в поколение. Яд этот был смертелен для любой нежити.

Вурдалак приблизился к портьере. Тони видел его тень сквозь ткань — огромную, бесформенную. Видел, как его пальцы-сосиски тянутся к шторе, чтобы отдёрнуть её.

И в этот момент Тони вышел из тени.
Факел вспыхнул, разрывая темноту. Вурдалак зажмурился, заслонился рукой — свет, даже искусственный, был неприятен его привыкшим к темноте глазам. Этого мгновения хватило. Тони шагнул вперёд — одно слитное, отточенное движение, — и вонзил кол прямо в сердце твари.

Серебро вошло в плоть с влажным чавканьем. Вурдалак замер. Его маленькие глазки расширились от удивления и боли. Он открыл рот, но не издал ни звука — только струйка чёрной крови потекла по подбородку. Его тело начало рассыпаться. Сначала пальцы, потом руки, потом плечи — всё обращалось в чёрный, мелкий пепел. Последним исчезло лицо — оно застыло в гримасе недоумения, словно вурдалак до самого конца не мог поверить, что его, бессмертного, можно убить вот так, одним ударом.

— Что?! — пронзительно взвизгнул упырь.
Он развернулся на месте с неестественной, паучьей скоростью. Его белые глаза вращались, выискивая нападавшего. Увидев Тони, он зашипел — длинно, протяжно, как змея, — и прыгнул.

Упырь двигался иначе, чем вурдалак. Быстрее. Опаснее. Он летел по воздуху, растопырив когтистые лапы, и его раздвоенный язык свистел, рассекая воздух. Тони уклонился — упырь пролетел мимо, врезался в стену, но тут же оттолкнулся от неё и снова прыгнул. На этот раз он целился в горло.

Тони встретил его факелом. Пламя лизнуло лицо упыря, и тот заверещал — высоко, пронзительно, закладывая уши. Сухая, пергаментная кожа занялась, как бумага. Упырь заметался по залу, сбивая пламя, и тогда Тони настиг его. Кол вошёл в сердце так же легко, как и в первый раз.

Упырь замер. Его белые глаза в последний раз провернулись в глазницах и остановились, уставившись в потолок. Чёрный пепел посыпался на пол, оставляя после себя только горстку праха и застывшую в нём гримасу предсмертного ужаса. Тони опустил кол. Две горстки пепла — вот и всё, что осталось от двух чудовищ, наводивших ужас на людей.
— Двое, — произнёс он вслух, и его голос прозвучал ровно, почти буднично. — Осталось ещё трое.
Он развернулся и направился к лестнице. Бальный зал ждал его.

Часть девять: Замурованный

Джошуа бежал. Он не помнил, как оказался в этой части особняка, не помнил, сколько времени прошло с тех пор, как он видел профессора — вернее, то, во что профессор превратился. Его лёгкие горели, ноги подкашивались, но страх — животный, всепоглощающий — гнал его вперёд.

Коридор становился всё уже. Стены сдвигались, смыкались, будто особняк решил проглотить его. Каменная кладка была старой, покрытой плесенью и селитрой. Пахло сыростью, землёй и чем-то ещё — сладковатым, гнилостным, как в старом склепе.

Он добежал до лестницы, ведущей вниз, и, не раздумывая, начал спускаться. Ступени были выщербленными, скользкими от влаги. Факел в его руке — самодельный, из оторванной ножки стула и пропитанной маслом тряпки — бросал дрожащие тени на стены, и эти тени, казалось, двигались сами по себе.

Лестница привела его в винный погреб. Огромное подземное помещение с низкими сводчатыми потолками, заставленное дубовыми бочками и стеллажами с бутылками. Бутылки были покрыты таким толстым слоем пыли, что казались мохнатыми. Паутина свисала с потолка, как грязные кружева. В углах, куда не доставал свет факела, клубилась тьма — густая, почти осязаемая.

Джошуа остановился, чтобы перевести дух. Сердце колотилось так громко, что ему казалось — его слышно во всём особняке. Он прислонился к одной из бочек и попытался унять дрожь в руках.
— Так, — прошептал он сам себе, — спокойно. Спокойно. Нужно найти выход. Должен быть выход. Всегда есть выход.

Он двинулся вперёд, освещая путь факелом. Пол здесь был выложен каменными плитами — большими, тёмными, с выбитыми на них символами. Джошуа не придал им значения. Он не заметил, что одна из плит чуть выступает над остальными. Не заметил, что она лежит неплотно, будто под ней — пустота.

Он наступил на неё.
Плита ушла вниз с глухим, утробным скрежетом. Джошуа вскрикнул, попытался отпрыгнуть, но было поздно. Пол под ним разверзся, и он полетел в темноту.

Падение было недолгим — метра два, не больше, — но он приземлился неудачно, на бок, больно ударившись плечом о камень. Факел выпал из его руки и покатился по полу, но, к счастью, не погас. Джошуа застонал, перевернулся на спину — и увидел, что над ним смыкается каменная плита. Та самая, на которую он наступил.

Она двигалась медленно, но неотвратимо, как крышка гроба. Скрежет камня о камень заполнил всё пространство. Джошуа попытался вскочить, но не успел — плита встала на место с оглушительным стуком, отрезая его от внешнего мира. Он был замурован.
— Нет! — закричал он. — Нет, нет, нет!

Он вскочил и начал бить кулаками по каменной плите. Раз. Другой. Третий. Костяшки разбились в кровь, но он не чувствовал боли. Он колотил и колотил, пока руки не онемели. Плита не поддалась. Она была толстой, массивной, вмурованной в стены склепа.
— Помогите! — закричал он. — Кто-нибудь! Пожалуйста!

Эхо его голоса заметалось по склепу и стихло. Никто не ответил. Джошуа опустил руки. Он тяжело дышал, глядя на неподвижную плиту, и в его душе медленно, неотвратимо разрастался ужас. Он был в ловушке. В настоящей, каменной ловушке, из которой не было выхода.

Он поднял факел и осмотрелся. Склеп был небольшим — метра два на три, не больше. Стены, сложенные из грубого камня, были покрыты пятнами плесени и влаги. В углу, у дальней стены, лежали кости. Человеческие кости. Череп, пустыми глазницами смотрящий прямо на него. Рёбра, рассыпавшиеся в пыль. Фаланги пальцев, всё ещё сжимающие что-то — кажется, медальон.

Джошуа сглотнул. Он был не первым, кто попал в этот склеп. И, судя по костям, предыдущий узник отсюда не вышел. Он попытался успокоиться. Попытался мыслить рационально.
— Так, — прошептал он, и его голос дрожал. — Должен быть выход. Должен быть какой-то механизм. Рычаг. Что-то.

Он начал ощупывать стены. Камень был холодным и влажным. Пальцы скользили по нему, находили трещины, выбоины, но ничего похожего на рычаг или кнопку. Он обыскал каждый сантиметр, обшарил каждый угол. Ничего. Склеп был замурован наглухо.

И тут он услышал звук. Шорох. Тихий, едва различимый — как будто кто-то проводил ногтями по камню. Джошуа замер. Звук повторился. Он доносился откуда-то снизу. Из-под пола.

Он опустил факел ниже. Каменные плиты под ногами были старыми, с трещинами. И в этих трещинах что-то шевелилось. Что-то тёмное, блестящее, многоногое. Жук. Огромный, с фалангу пальца, чёрный, с хитиновым панцирем, отливающим синевой. Его жвалы — зазубренные, острые — двигались, перетирая что-то невидимое.

Джошуа в ужасе отшатнулся. Но тут из другой трещины выполз ещё один жук. Потом ещё. И ещё. Они лезли отовсюду — из щелей в стенах, из-под плит пола, из тёмных углов. Их были десятки. Сотни. Тысячи. Они двигались слаженно, как единый организм, и все они направлялись к нему.
— Нет! — закричал Джошуа. — Нет, убирайтесь! Прочь!

Он топтал их ногами, давил каблуками, размахивал факелом. Но жуков становилось всё больше. Они карабкались по его ногам, заползали под штанины, впивались в кожу своими жвалами. Боль была острой, невыносимой — как будто сотни крошечных ножей одновременно вонзались в его плоть.

Он упал. Факел выкатился из его руки и погас, оставив склеп в полной темноте. И в этой темноте, в этой абсолютной, кромешной тьме, он слышал только одно: шорох тысяч хитиновых тел, ползущих по его коже. Их жвал, вгрызающихся в его плоть. Их лапок, перебирающих его волосы. Их мандибул, отрывающих куски его мяса.

Последний крик Джошуа эхом разнёсся под сводами склепа и стих. А жуки всё пировали. Когда они закончили, от тела не осталось ничего — только кости, обглоданные добела. Ещё один скелет в склепе. Ещё одна жертва особняка.

Из-под каменной плиты, замуровавшей вход, медленно потекла багровая жидкость. Она заполняла выемки между камнями, рисовала на полу причудливые узоры. Кровь Джошуа. Ещё одна жертва. Ещё одна душа, напитавшая древнее зло.

Часть десять: Воздаяние

Бальный зал встретил Тони ослепительным светом. Десятки канделябров, расставленных по периметру, вспыхнули разом, едва он переступил порог. Это был свет не тёплый, не живой — холодный, мертвенный, какой исходит от болотных огней. Он заливал огромное помещение, заставляя тени плясать на стенах, и в этом свете всё казалось призрачным, нереальным.

Тони остановился в дверях, оценивая обстановку. Бальный зал был огромен — с высоким сводчатым потолком, украшенным фресками, изображавшими сцены Страшного суда. Грешники, низвергаемые в ад, демоны, терзающие души, ангелы с огненными мечами — всё это было написано с таким пугающим реализмом, что казалось, фигуры на потолке шевелятся. По углам зала стояли статуи — четыре рыцаря в полном боевом облачении, с мечами и щитами. Их лица были скрыты забралами, но Тони знал, что это не просто статуи. Это — стражи. Приспешники вампира, застывшие в ожидании приказа.

Слева, на небольшом возвышении, стоял старинный рояль из чёрного дерева. Его клавиши, пожелтевшие от времени, были покрыты пылью, но Тони готов был поклясться, что слышит тихую, печальную мелодию, доносящуюся из-под закрытой крышки. Мелодию, которую никто не играл.

Пол был мозаичным, выложенным из чёрного и белого мрамора, и в центре его, прямо под огромной хрустальной люстрой, красовался сложный геометрический узор. Тони узнал его. Это была пентаграмма — скрытая, замаскированная под орнамент, но от этого не менее настоящая. В центре пентаграммы, на каменном алтаре, покоилась та самая книга, которую профессор Корвин использовал для ритуала. Она была раскрыта, и её страницы светились тусклым, багровым светом, пульсирующим в такт с чем-то невидимым.

А перед алтарём стояли они.
Древний вампир, тот самый, чей портрет в главном зале опустел, возвышался над остальными. Он был высок — выше Тони на целую голову, — и невероятно красив той страшной, нечеловеческой красотой, что присуща лишь бессмертным. Его лицо, бледное, словно выточенное из мрамора, обрамляли длинные чёрные волосы, ниспадающие на плечи. Глаза — глубокие, тёмные, как два колодца, уходящие в саму вечность, — смотрели на Тони с выражением холодного, оценивающего любопытства. Одет он был в старинный камзол из чёрного бархата, расшитый серебряной нитью, и плащ, подбитый алым шёлком.

Рядом с ним стояла его возлюбленная — дама-вампир. Она была прекрасна иной, более утончённой красотой: фарфоровая кожа, алые губы, высокие скулы. Её платье, тёмно-бордового цвета, струилось до пола, и в его складках, казалось, прятались тени. Её глаза — янтарные, с вертикальными зрачками — неотрывно следили за Тони.

Чуть поодаль, у алтаря, стояла Диана. Вернее, то, что от неё осталось. Она была одета в чёрное готическое платье с корсетом, её глаза были пустыми, зомбированными, а движения — механическими, лишёнными воли. В руках она держала ритуальный кинжал — тот самый, что выпал из рук профессора Корвина.

Сэм, Маркус и Лора стояли на коленях перед алтарём, связанные невидимыми путами. Они не могли пошевелиться, но могли видеть всё происходящее. Их лица были бледными, искажёнными страхом.

Сидни, единственная, кто оставался на ногах, стояла у дальней стены. Она, казалось, оцепенела от ужаса, не в силах отвести взгляд от вампира.

— Ах, — произнёс вампир, растягивая слова, и его голос был подобен звуку виолончели — низкий, глубокий, вибрирующий. — Полукровка. Я чувствую запах твоей крови. Она пахнет иначе, чем человеческая. В ней есть... солнечный свет. И месть. — Он склонил голову набок. — Ты пахнешь местью.
— Ты убил мой клан, — голос Тони прозвучал ровно, почти буднично. Он вошёл в зал и остановился в нескольких метрах от вампира. В одной руке он держал серебряный кол, в другой — дымящийся факел. — Моего отца. Мою мать. Моих сестёр. Всех, кто носил фамилию Морган. Я искал тебя десять лет. Десять лет я готовился к этой встрече.
— Десять лет? — вампир усмехнулся, и его усмешка была полна снисхождения. — Для меня это лишь мгновение. Я живу уже пять столетий, мальчик. Я видел, как рождаются и умирают империи. Я видел, как целые династии обращаются в прах. А ты — всего лишь полукровка, жалкий плод союза человека и вампира. Ты не достоин даже быть моим врагом.
— Это мы ещё посмотрим.

Тони разжал пальцы, и факел упал на пол. Пламя лизнуло мрамор и погасло, оставив после себя лишь струйку дыма. Вместо факела он вытащил из-за пояса второй кол — такой же серебряный, с тёмным налётом яда.

Вампир рассмеялся. Это был красивый, мелодичный смех — и от этого он казался ещё более жутким.
— Два кола? Ты думаешь, этого достаточно? Я — Владыка этого особняка. Я — тот, кто повелевает тенями. Я — тот, кто пил кровь королей и епископов. А ты — всего лишь мальчишка с заострёнными палками.
— Это не просто палки, — тихо произнёс Тони. — Это наследие моего клана. Серебро, выплавленное из распятий. Яд, добытый из корня мандрагоры, выросшей на могиле святого. Освящённый в водах семи рек и закалённый в пламени семи церквей. Мои предки готовили это оружие столетиями. Для тебя.

Вампир перестал смеяться. Его глаза сузились, и в них промелькнуло что-то новое — не страх, но... уважение? Признание? Он увидел перед собой не испуганного мальчишку, а воина. Охотника, который знает, на что идёт.
— Что ж, — произнёс он, и его голос стал тише, опаснее. — Тогда давай посмотрим, на что способен последний из клана Морган.
И он бросился в атаку.

Вампир двигался с нечеловеческой скоростью — его тело превратилось в размытую тень, неуловимую для глаза. Тони едва успел отскочить в сторону. Когти вампира — длинные, чёрные, острые как бритвы — рассекли воздух в том месте, где только что была его голова. Промахнувшись, вампир приземлился на ноги с кошачьей грацией, развернулся и снова атаковал.

Тони парировал колом — серебро встретилось с когтями, и раздался звон, эхом разнёсшийся по залу. От удара вампира отбросило назад. Он посмотрел на свою руку — на том месте, где кол коснулся его плоти, кожа дымилась и пузырилась.
— Неплохо, — признал он. — Но недостаточно.

Они кружили по залу, обмениваясь ударами. Вампир был быстрее и сильнее, но Тони — благодаря своей полукровной природе — мог за ним поспевать. Он уворачивался, парировал, уходил в кувырки. Один раз когти вампира задели его плечо, разрывая куртку и плоть под ней, и Тони вскрикнул от боли — но не остановился.

Тем временем дама-вампир двинулась к связанным студентам. Её глаза горели голодом, а из алых губ показались длинные, тонкие клыки.
— Хозяин занят, — прошелестела она, — но я не откажу себе в удовольствии. Кто из вас будет первым?

Маркус, Лора и Сэм в ужасе переглянулись. Они были беспомощны — невидимые путы держали их крепче любых верёвок.

Сидни стояла у дальней стены бального зала, вжавшись спиной в холодный камень, и смотрела на разворачивающийся перед ней кошмар. Тони и вампир кружили по залу в смертельном танце — их движения были настолько быстрыми, что глаз едва различал их. Дама-вампир приближалась к связанным студентам, и её клыки удлинялись, превращаясь в иглы. Диана с пустыми глазами стояла у алтаря, сжимая ритуальный кинжал.

Но Сид думала только об одном. О себе. О том, как ей выбраться отсюда живой.
Она не была героиней. Никогда ею не была. В колледже она держалась в тени Саманты, поддакивала ей, смеялась над её шутками, потому что это было безопасно. Когда Клэр погибла под вихрем, Сидни плакала — но не столько о подруге, сколько о себе, о том, что смерть подошла так близко. Когда книга обнажила её пороки, она набросилась на Диану с ненавистью, которую копила годами, даже не осознавая этого. А теперь, когда смерть дышала в затылок, ею двигал единственный инстинкт: выжить. Любой ценой.

Она оглядела зал. Вампир и Тони были заняты друг другом. Дама-вампир склонилась над Лорой, её клыки уже почти коснулись беззащитного горла. Маркус и Сэм, связанные путами, не могли пошевелиться. Диана стояла к Сидни спиной, глядя пустыми глазами на алтарь.

И тут Сидни увидела свой шанс. Боковая дверь, та, через которую вошёл Тони, всё ещё была приоткрыта. До неё было метров пятнадцать — пятнадцать метров открытого пространства. Если она побежит быстро и бесшумно, если вампир не заметит её, если Тони отвлечёт его ещё на минуту...
Она не думала об остальных. Не думала о том, что оставляет их на верную смерть. В этот момент для неё существовала только она сама и эта приоткрытая дверь, обещающая спасение.

Сидни оттолкнулась от стены и побежала.
Она бежала на цыпочках, пригибаясь, стараясь не шуметь. Её сердце колотилось так громко, что ей казалось — его слышит весь зал. Пятнадцать метров. Десять. Пять. Она почти у цели. Дверь всё ближе. Свобода всё ближе.

Она не заметила, как дама-вампир оторвалась от своей жертвы и проводила её взглядом. Как на её алых губах заиграла едва заметная, хищная улыбка. Как она, не торопясь, двинулась наперерез, скользя по мозаичному полу бесшумно, как тень.

Сидни уже протянула руку к дверной ручке, когда перед ней возникла фигура. Дама-вампир преградила ей путь. Её янтарные глаза с вертикальными зрачками смотрели на Сидни с холодным, оценивающим любопытством — как смотрит кошка на мышь, которая попыталась сбежать.

— Куда же ты, маленькая крыска? — прошелестела она, и её голос был подобен шёпоту шёлка. — Вечеринка только началась. Невежливо уходить, не попрощавшись.
— П-пожалуйста, — прошептала Сидни, пятясь. — Я никому не расскажу. Клянусь. Я просто уйду, и вы меня больше никогда не увидите. Пожалуйста...
— «Пожалуйста», — передразнила вампирша, растягивая слово. — «Пожалуйста». Как трогательно. Твои друзья, — она кивнула в сторону связанных студентов, — тоже просили. И та девушка, Клэр, кажется? Она тоже просила. Но просьбы так утомляют. Особенно когда они исходят от тех, кто всё равно умрёт.

Сидни поняла, что пощады не будет. Она резко метнулась в сторону, пытаясь обойти вампиршу, добежать до двери, вырваться. Но дама-вампир была быстрее. Её рука взметнулась — и Сидни почувствовала резкую, обжигающую боль в животе. Она опустила глаза. Из её живота торчала рукоять ритуального кинжала. Того самого, что держала Диана. Но Диана всё ещё стояла у алтаря — это дама-вампир, не сходя с места, выхватила кинжал из её руки и метнула его одним неуловимым движением.
— Какая жалость, — произнесла вампирша, глядя на оседающую на пол Сидни. — А ведь ты могла бы стать одной из нас. У тебя подходящий характер. Эгоистичный. Трусливый. Выживающий любой ценой. Из таких получаются отличные упыри.

Сидни упала на колени. Кровь толчками вытекала из раны, пропитывая её одежду, растекаясь лужей по мозаичному полу. Она попыталась зажать рану руками, но кровь всё текла, тёплая и липкая, унося с собой жизнь.
— Помогите... — прохрипела она, но её голос был едва слышен.

Никто не пришёл. Тони всё ещё сражался с вампиром. Маркус, Сэм и Лора были связаны. Диана стояла с пустыми глазами. Никто даже не смотрел в её сторону. Она умирала в одиночестве — так же, как жила. Думая только о себе.

Последнее, что увидела Сидни перед тем, как тьма поглотила её, — приоткрытую дверь. До неё было всего два шага. Два шага, которые она так и не смогла сделать. Её тело обмякло и рухнуло на мозаичный пол. Глаза, ещё мгновение назад полные страха, остекленели, уставившись в потолок, где фрески изображали грешников, низвергаемых в ад.

Дама-вампир склонилась над ней, провела пальцем по луже крови, поднесла его к губам и облизнулась.
— Сладкая, — произнесла она. — Трусливая кровь всегда слаще. В ней есть особый привкус. Привкус предательства.
И, развернувшись, она двинулась обратно к связанным студентам. Её трапеза ещё не была закончена.

— Нет! — закричал Сэм, но его крик потонул в шуме битвы.
Сидни не помнила, как пошатнулась. Её руки прижались к ране, из которой толчками вытекала кровь. Она посмотрела на Диану — та стояла с пустыми глазами, и на её лице не было ни тени эмоций. Потом перевела взгляд на Тони, который всё ещё сражался с вампиром. Он не видел. Он не мог помочь.
Глухой стук. Тело обмякнув упало на пол.

Тони услышал звук падения. Он обернулся — и увидел Сидни, лежащую на мозаичном полу в луже собственной крови. И увидел даму-вампир, стоящую над ней с торжествующей улыбкой. И Диану с окровавленным кинжалом.
— Чёрт! — крикнул он, но было поздно. — Сид!

Дама-вампир рассмеялась — холодным, серебристым смехом.
— Твои друзья умирают один за другим, полукровка. Твой отец. Твоя мать. Твои сёстры. А теперь — эта девочка. Ты не в силах никого спасти.

Тони замер. Его глаза — те самые, в которых всегда была сдержанность и спокойствие, — вспыхнули. Нет, не гневом. Чем-то более глубоким. Чем-то, что шло из самой его сути, из его крови, из его наследия. Из памяти о тех, кого он потерял. Он медленно повернулся к вампиру, и тот, увидев его лицо, на мгновение отступил. Потому что в глазах Тони больше не было страха. Не было сомнений. Там была только решимость. Решимость, закалённая десятью годами ожидания.

— Хватит, — произнёс он. — Пора заканчивать.
Он начал произносить заклинание. Слова были древними, они шли из глубины веков, из языка, на котором не говорили уже тысячу лет. Языка, на котором его предки когда-то заключали союзы с силами, неподвластными ни людям, ни вампирам. Особняк задрожал. Завибрировал. Где-то в глубине стен раздался низкий, утробный гул. Канделябры закачались, свечи попадали на пол, и пламя начало расползаться по мрамору. Фрески на потолке пошли трещинами. Статуи рыцарей задрожали, и с них начала осыпаться каменная крошка.
— Что ты делаешь?! — в голосе вампира впервые прозвучал страх.
— Завершаю то, что начали мои предки, — ответил Тони. — Я пришёл сюда не просто убить тебя. Я пришёл уничтожить это место. Навсегда.

Он повысил голос, и последние слова заклинания прогремели под сводами, как раскат грома. А затем крикнул, обращаясь к Маркусу, Сэму и Лоре:
— Бегите! Сейчас же!

Путы, державшие студентов, ослабли. Они вскочили на ноги. Тони швырнул им три серебряных мини-кола — маленьких, но смертоносных.
— Используйте, если придётся! Уходите через главный вход! Быстро!
— А ты?! — крикнул Маркус.
— Не ждите меня! Вперёд!

Дама-вампир бросилась на студентов, но Сэм, превозмогая страх, встретил её колом. Серебро вонзилось в её плечо, и она с воем отскочила. Из углов зала начали выходить тени — порождения тьмы, призванные вампиром. Они шипели, тянули к студентам свои бесплотные руки. Одна из теней схватила Лору за щиколотку, но Маркус развернулся и вонзил кол прямо в её сердцевину. Тень рассеялась с пронзительным визгом. Часть потолка с грохотом рухнула — массивная балка, украшенная резьбой, обвалилась прямо на даму-вампир и нескольких теней, погребая их под собой. Лора, Маркус и Сэм побежали к выходу.

Напоследок Сэм обернулся. Он увидел Тони — тот стоял в центре зала, окружённый пламенем, а перед ним, в пентаграмме, корчился древний вампир. Их взгляды встретились. И в этот момент Сэм понял: Тони не выйдет отсюда. Он не планировал выжить. Он планировал завершить свою месть.
— Господи, помилуй. Матерь божья, спаси да сохрани. — прошептал Сэм и бросился за остальными.

Тони и вампир остались вдвоём. Пламя подбиралось всё ближе. Стены рушились. С потолка падали камни. Но они не замечали этого. Для них существовали только двое — охотник и жертва, полукровка и чистокровный, последний из клана Морган и тот, кто этот клан уничтожил.
— Ты умрёшь здесь, — прохрипел вампир. — Вместе со мной. Твой род прервётся. Навсегда.
— Мой род, — ответил Тони, делая шаг вперёд, — прервался десять лет назад. Я — лишь эхо. Но даже эхо может быть смертельным.

И он вонзил кол в сердце вампира.
Серебро вошло в плоть с ослепительной вспышкой. Вампир закричал — впервые за пять столетий он закричал от настоящей боли. Его тело начало рассыпаться, как и тела его прислужников, — чёрным пеплом, уносимым ветром. Но перед тем как исчезнуть, он выбросил руку вперёд и схватил Тони за горло.
— Вместе. — прохрипел он.

Особняк рушился. Балки, камни, целые секции стен падали вниз. Тони не пытался бежать. Его месть свершилась — и этого было достаточно. Последнее, что он увидел — потолок, обрушивающийся прямо на него.

Эпилог

Сэм, Маркус и Лора стояли на холме, тяжело дыша. Позади них особняк рушился — не просто разваливался, а словно проваливался в саму землю, утягиваемый тёмной, неестественной силой. Готические башни крошились, стены падали, и всё это происходило с жутким, почти живым воем, словно само здание кричало от боли.

Рассвет медленно поднимался над горизонтом. Первые лучи солнца, ещё робкие, ещё бледные, пробивались сквозь серые тучи, окрашивая край неба в розовый и золотой. Свет касался руин особняка — и те, шипя и дымясь, оседали, превращаясь в бесформенную груду камней. Зло, жившее в этих стенах, не выносило солнечного света.

Лора плакала. Она сидела на траве, обхватив колени руками, и слёзы текли по её щекам — беззвучно, неостановимо. Она не вытирала их. Она просто позволяла им течь. В её руке всё ещё был зажат серебряный мини-кол, который бросил ей Тони. Она так и не воспользовалась им.

Маркус стоял, глядя на руины, и сжимал кулаки. Его лицо было бледным, а в глазах застыло выражение, которого Сэм никогда раньше не видел. Это был не страх. Это было осознание. Слишком многое произошло за одну ночь. Слишком многое он не мог объяснить. Слишком многих они потеряли.

Сэм стоял чуть в стороне. Он смотрел на то место, где только что был вход в особняк — теперь там была лишь груда камней. Где-то под этими камнями остался Тони. И Джошуа. И Клэр. И Сидни. И профессор Корвин — кем бы он ни был на самом деле.

— Тони... — прошептал Сэм. — Он знал. С самого начала знал, куда мы идём, и всё искал этого чумного? Он... он был дампиром? Охотником?
— И он спас нас, — тихо добавила Лора, не оборачиваясь. Её голос был хриплым от слёз, но твёрдым. — Он мог сбежать. Мог спастись сам. Но он остался и дал нам уйти.
Маркус кивнул.
— Это какой-то трэш. — он разжал кулак и посмотрел на серебряный кол в своей руке.
— Но нам никто не поверит, — произнёс Сэм, и в его голосе прозвучала горечь. — Если мы расскажем правду, нас сочтут сумасшедшими. Профессор пропал. Студенты погибли. Особняк разрушен. Кто поверит в вампиров и суккубов?

Лора наконец подняла голову и вытерла слёзы.
— Мы расскажем то, что сможем. Что профессор заманил нас туда, что он был частью какого-то культа, и что особняк обрушился из-за старой конструкции. Мы не обязаны говорить всю правду. Но мы обязаны помнить её, как есть. Без прикрас.

Солнце поднималось всё выше. Его лучи, теперь уже яркие и тёплые, коснулись лиц троих выживших. Лора закрыла глаза, подставляя лицо свету. Маркус убрал серебряный кол во внутренний карман куртки — не как оружие, а как память. Сэм в последний раз посмотрел на руины и развернулся.
— Пойдёмте, — бросил он. — Нам нужно добраться до города. Вызвать помощь. Рассказать... что-нибудь.

Они пошли вниз с холма. Трое выживших, которые никогда уже не будут прежними. Восходящее солнце освещало их путь — длинный, трудный путь к нормальной жизни, которая теперь уже никогда не будет нормальной. За их спинами руины особняка дымились под утренним солнцем. Зло было уничтожено. Но память о нём — и о тех, кто пожертвовал собой, чтобы остановить его — осталась навсегда.

Идея и сюжет: Alonso, автор: Alonso.

Комментарии отключены.
Причина: неадекватная реакция автора, хамство и истерики.