1000 причин стать убийцей - Я поплачу за тебя. Отдохни
Днём — пыльный кабинет в центре психологической помощи.
Облупившиеся стены, запах мокрых тряпок, замученный автомат с кофе, вечно мигрирующий с «сахара нет» на «аппарат временно не работает».
Ночью — другая реальность.
В полумраке дежурной комнаты Анна садилась к телефону.
Доставала блокнот.
Настраивала голос.
Он был обволакивающий, вязкий, как сироп для сна.
— Я слушаю вас, — шептала она. — У вас трудная ночь?
Облупившиеся стены, запах мокрых тряпок, замученный автомат с кофе, вечно мигрирующий с «сахара нет» на «аппарат временно не работает».
Ночью — другая реальность.
В полумраке дежурной комнаты Анна садилась к телефону.
Доставала блокнот.
Настраивала голос.
Он был обволакивающий, вязкий, как сироп для сна.
— Я слушаю вас, — шептала она. — У вас трудная ночь?
Люди начинали говорить.
Поначалу сдержанно. Потом — как водопад. Сбивчиво, захлёбываясь.
Они признавались ей в том, о чём не говорили никому.
Они рыдали.
Молчали.
Вздыхали, как перед смертью.
А она — писала.
От руки.
Медленно, аккуратно. Почерком патологической ясности.
Каждое слово. Каждую паузу.
Отмечала, где голос сорвался, где проскрипел зуб, где прозвучала первая слеза.
— У меня восемьдесят три тома, — шептала она себе. — Это будет библия боли. Человеческая боль — единственное, что по-настоящему принадлежит человеку. Я не имею права дать ей умереть.
Иногда она плакала вместе с ними. Иногда — вместо них.
Если собеседник задыхался от слёз, она говорила:
— Я поплачу за тебя. Отдохни.
Но со временем этого стало мало.
Она начала встречаться с ними.
Выходила на связь под чужим именем.
Назначала встречи — в дешёвых кафешках, на скамейках в парке, в полупустых хостелах.
Слушала их — вживую.
Смотрела в глаза.
Вдыхала их боль, как лекарство. Как воздух.
И шептала им в промежутках:
— А если ты просто... лишний?
— Ты ведь знаешь, что всё уже кончено. Осталось только признаться.
— Представь, что ты исчез. Ушёл. Кто бы плакал? Кто бы сказал «нет»?
Первая — Лера.
Девятнадцать. Резала руки. Ненавидела мать.
После встречи с Анной выбросилась с балкона.
В записке: «Я не хочу быть фальшивкой. Простите».
Второй — Тимур.
32 года. Потерял семью, работу, сон.
Анна вела с ним переписку от имени «Миры».
Он выпил снотворное. Много снотворного. Очень много.
Чат остался открыт: «Теперь ты свободен, Мира».
Третья — Мария Степановна.
Пенсионерка. Её избивал внук.
Анна обняла её на прощание.
А потом тихо сказала:
— От вас больше нет пользы. Только мучения.
Через неделю её нашли мертвой в собственной квартире. Списали на инфаркт. Но...
Пятнадцать.
Пятнадцать доказанных случаев доведения до самоубийства. И это только доказанных. А сколько их было на самом деле.
Все разные — мужчины и женщины, подростки и старики.
Анна не чувствовала себя убийцей.
— Люди уходят, — говорила она, — но их боль не должна исчезнуть. Я фиксирую её.
Когда её задержали, никто не был готов к тому, что нашли в её комнате.
Шкафы, забитые тетрадями — как архив разбитых душ.
На суде она сидела неподвижно, без слёз и признаков раскаяния.
— Вы признаёте вину? — спросил судья.
— Я не убивала, — ответила она. — Я фиксировала.
— Что именно?
— Настоящее, — произнесла она тихо. — Чистое. Без прикрас. Без масок. Самое искреннее, что только может быть в человеке.
Она подняла глаза. Там не было ни тени вызова, ни раскаяния — только усталость. И ясность. Та, что приходит после пожара.
— Люди умеют лгать... прекрасно, талантливо, убедительно. Лгут в любви — потому что боятся потерять. Лгут в дружбе — чтобы не выглядеть слабыми. Лгут в семьях — каждый день, за одним столом, под видом заботы.
Но когда им по-настоящему плохо — они раскрываются.
В этот момент они... как новорождённые. Грубые, дрожащие, настоящие.
Она сделала паузу. Никто не перебивал.
— Я не искала смерти. Я искала правду.
Многие живут всю жизнь и ни разу не бывают собой. Ни разу. Всё — видимость. Всё — роль. А я... я хотела сохранить их такими, какими они были в тот единственный миг, когда сбрасывали всё. Когда боль разрезала их изнутри — и они не прятались.
Она выдохнула и чуть заметно улыбнулась.
— Именно такими и должны быть люди. Честными.
Сначала — перед собой.
Пусть дрожат, пусть боятся — но не прячутся.
Потом — перед другими.
Без театра. Без подделок. Без слов "всё нормально", когда внутри — пустота.
И если для того, чтобы добраться до этого — нужно было, чтобы им стало невыносимо...
— Я просто фиксировала, — повторила она. — Они говорили — я записывала. Я не толкала их. Я просто позволяла им быть собой.
Судья читал приговор без эмоций.
В зале стояла тишина, будто никто не дышал.
Он говорил формальные слова — о доведении до самоубийства, о множественности эпизодов, об общественной опасности, о моральных границах, которые она «беспрецедентно пересекла».
— Анна Михайловна, — произнёс судья, — вы приговариваетесь к восемнадцати годам лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима.
Суд окончен.
Поначалу сдержанно. Потом — как водопад. Сбивчиво, захлёбываясь.
Они признавались ей в том, о чём не говорили никому.
Они рыдали.
Молчали.
Вздыхали, как перед смертью.
А она — писала.
От руки.
Медленно, аккуратно. Почерком патологической ясности.
Каждое слово. Каждую паузу.
Отмечала, где голос сорвался, где проскрипел зуб, где прозвучала первая слеза.
— У меня восемьдесят три тома, — шептала она себе. — Это будет библия боли. Человеческая боль — единственное, что по-настоящему принадлежит человеку. Я не имею права дать ей умереть.
Иногда она плакала вместе с ними. Иногда — вместо них.
Если собеседник задыхался от слёз, она говорила:
— Я поплачу за тебя. Отдохни.
Но со временем этого стало мало.
Она начала встречаться с ними.
Выходила на связь под чужим именем.
Назначала встречи — в дешёвых кафешках, на скамейках в парке, в полупустых хостелах.
Слушала их — вживую.
Смотрела в глаза.
Вдыхала их боль, как лекарство. Как воздух.
И шептала им в промежутках:
— А если ты просто... лишний?
— Ты ведь знаешь, что всё уже кончено. Осталось только признаться.
— Представь, что ты исчез. Ушёл. Кто бы плакал? Кто бы сказал «нет»?
Первая — Лера.
Девятнадцать. Резала руки. Ненавидела мать.
После встречи с Анной выбросилась с балкона.
В записке: «Я не хочу быть фальшивкой. Простите».
Второй — Тимур.
32 года. Потерял семью, работу, сон.
Анна вела с ним переписку от имени «Миры».
Он выпил снотворное. Много снотворного. Очень много.
Чат остался открыт: «Теперь ты свободен, Мира».
Третья — Мария Степановна.
Пенсионерка. Её избивал внук.
Анна обняла её на прощание.
А потом тихо сказала:
— От вас больше нет пользы. Только мучения.
Через неделю её нашли мертвой в собственной квартире. Списали на инфаркт. Но...
Пятнадцать.
Пятнадцать доказанных случаев доведения до самоубийства. И это только доказанных. А сколько их было на самом деле.
Все разные — мужчины и женщины, подростки и старики.
Анна не чувствовала себя убийцей.
— Люди уходят, — говорила она, — но их боль не должна исчезнуть. Я фиксирую её.
Когда её задержали, никто не был готов к тому, что нашли в её комнате.
Шкафы, забитые тетрадями — как архив разбитых душ.
На суде она сидела неподвижно, без слёз и признаков раскаяния.
— Вы признаёте вину? — спросил судья.
— Я не убивала, — ответила она. — Я фиксировала.
— Что именно?
— Настоящее, — произнесла она тихо. — Чистое. Без прикрас. Без масок. Самое искреннее, что только может быть в человеке.
Она подняла глаза. Там не было ни тени вызова, ни раскаяния — только усталость. И ясность. Та, что приходит после пожара.
— Люди умеют лгать... прекрасно, талантливо, убедительно. Лгут в любви — потому что боятся потерять. Лгут в дружбе — чтобы не выглядеть слабыми. Лгут в семьях — каждый день, за одним столом, под видом заботы.
Но когда им по-настоящему плохо — они раскрываются.
В этот момент они... как новорождённые. Грубые, дрожащие, настоящие.
Она сделала паузу. Никто не перебивал.
— Я не искала смерти. Я искала правду.
Многие живут всю жизнь и ни разу не бывают собой. Ни разу. Всё — видимость. Всё — роль. А я... я хотела сохранить их такими, какими они были в тот единственный миг, когда сбрасывали всё. Когда боль разрезала их изнутри — и они не прятались.
Она выдохнула и чуть заметно улыбнулась.
— Именно такими и должны быть люди. Честными.
Сначала — перед собой.
Пусть дрожат, пусть боятся — но не прячутся.
Потом — перед другими.
Без театра. Без подделок. Без слов "всё нормально", когда внутри — пустота.
И если для того, чтобы добраться до этого — нужно было, чтобы им стало невыносимо...
— Я просто фиксировала, — повторила она. — Они говорили — я записывала. Я не толкала их. Я просто позволяла им быть собой.
Судья читал приговор без эмоций.
В зале стояла тишина, будто никто не дышал.
Он говорил формальные слова — о доведении до самоубийства, о множественности эпизодов, об общественной опасности, о моральных границах, которые она «беспрецедентно пересекла».
— Анна Михайловна, — произнёс судья, — вы приговариваетесь к восемнадцати годам лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима.
Суд окончен.
(голосов: 3)
Категория: Страшные рассказы
Alonso, Лучше быть меркантильным хитросплочённым прагматиком и реалистом, нежели чем наивным доверчивым тюфяком, которого надуть и облапошить, как два пальца об асфальт. По поводу манипуляций, то манипулировать можно только очень слабыми и ведомыми людьми, легко внушаемыми. Человек в первую очередь нужен себе, а банальное «Ты никому не нужен, от тебя одни беды, покончи с собой» только для мягкотелых и слабых умов.
Сильных и умных людей ничем не проймёшь — им плевать на манипуляции и попытки сломить их волю. А те, кто ведётся на подобные фразы — вообще слабаки и глупцы.