Страшилка

Жаркий летний день, щебечут птички, просто благодать. Перекрёсток вымер, машин почти нет, практически ни души. Кругом зелень, пышная и раскидистая, пока не выкатишь на перекрёсток, не видно, едет ли кто по второстепенной. Стою на обочине недалеко от этого перекрёстка и уже собираюсь трогаться. И тут внезапно накатывает жуткий пронзительный холод (откуда? лето, кондишина нет, я в жарком салоне авто). И в этот момент со второстепенной на перекрёсток вылетает тачка и со всей дури бьет в бок машине, которая только что проехала по главной передо мной.

Товарищи, на его месте должен был быть я!
(с) Бриллиантовая рука.

Я... Знаю, это звучит глупо. Человек, что ищет буквы в переплетении веток - прямой кандидат на весёлую поездку в Новинки. Я и сам улыбался, смеялся над собой поначалу, ведь фикус есть фикус – зелёное недоразумение в тяжёлом горшке. Он достался от прошлых жильцов: они были обычной пожилой парой, которая на мои расспросы про фикус лишь покрутили пальцем у виска, но сейчас не о них. Ничего необычного с первого взгляда, никаких предпосылок. Но все последние дни, что я живу в одной с ним квартире...
Впрочем, надо рассказать всё по порядку.

После переезда я не сразу обратил внимание на это растение. Фикус спокойно стоял в углу кухни, поглощал свет, пыль и редкие поливы (я никак не мог ввести их в свою привычку). Он был солидного размера, солидного возраста – основание ствола уже одеревенело и потрескалось. Его тёмные листья отблёскивали, будто намазанные маслом, а ветки отходили под разными углами влево, вправо, вверх и вниз.
В принципе, обычное растение. Даже, можно сказать офисное.

Тот день был тяжёлым. Задержали на работе, выслушивал оры и крики начальника - зарплату не дали. Вернулся домой в то время, когда солнце врывается в окна домов яркими оранжево-красными лучами резко меняя контрастность... да той же кухни. Я скинул сумку на спинку стула, поставил чайник, с усталостью достал серую кружку. Неуклюже потянулся к ручке холодильника.
Грохот и треск.

2 ноября 1976 года. Казино "Della Milano".
- Мики - дон Лука наливает марокканское вино к себе в бокал. Помнишь одного нашего клиента, который вёл себя не как правильный член общества?
- Вы правы, Крёстный отец. И вы его наказали. - отвечает Мики. Он наблюдает за обстановкой в казино, надеясь на ещё одного неудачника, который так же сольёт свои деньги. - Это был очень грубый португальский миллионер. Он честно проиграл 4 миллиона, потому что не умеет играть. Мы заранее предупреждали его о правилах. Он получил наказание от вас, как от правильного судьи.
- Он заслужил такую участь. - продолжает Лука. - Ты отвёл его в подсобное помещение. Я дал ему шанс объясниться. А он... а он продолжал вести себя как грубиян. Я взял пистолет. Избавил его от страданий его жизни. Он назвал меня жалким, Мики. Но где он, а где я. Он досчитывает свои бесконечные дни в ином измерении, а я властная фигура по всей Италии.

В магазин зашел Дьявол. Он выглядел совершенно как обычный среднестатистический покупатель. Серо и незаметно прошелся по магазину, подошел к мясному отделу, оглядел выбор колбас, ветчины и прочего мяса. За прилавком стояла надменная толстая Продавщица, не знавшая и не желающая знать, что покупатель всегда прав, ибо платит деньги. А продавец – всего лишь посредник между изготовителем и потребителем.

- А можно мне сто грамм вот этого рулетика, - скромно ткнул пальцем в стеклянную витрину Дьявол.
Могучая Продавщица смерила его презрительным взглядом, молча вытащила палку мясного рулета, отмахнула ножом толстый ломоть и кинула его на весы.
- 210 грамм, - сообщила она.
- Вот, - обрадовался Дьявол, - половинку от этого мне как раз.
- Нельзя, - отрезала Продавщица, не глядя на Дьявола, - куда я кусок дену?
- Отрежьте заново, тоньше, - дал ей шанс Дьявол, - а тот возьмет кто-нибудь.
- Не получится, - сурово сказала Продавщица, - ну что, берёте или нет?
- Двести грамм много, может, всё-таки сделаете поменьше кусочек, а? – попросил Дьявол.
- Уже не выйдет поменьше, - твердо стояла на своем Продавщица.
- Но вы же не первый день за прилавком, знаете ведь сколько и как отрезать?
- Так получилось, - совершенно без эмоций произнесла Продавщица.

Можно лишь с неполной уверенностью догадываться о том, что возможно тогда произошло, и смело предполагать туманно покрытые мраком события, которые наверняка могли бы быть. Когда темной шепчущей ночью слабо покачнулся робкий ветхий забор, трепетно содрогнувшись под тяжестью двух загадочно-страшных личностей, вот тогда, вероятно, и началась эта жуткая история.
- Ну и харя у тебя на лице, - сказал один из кошмарнейших грабителей другому, хрипло спрыгнув на землю и положив начало нарастающим трагическим событиям.

Тревожно заскрипели тени деревьев, волнующе зашелестели кусты, дребезжаще застучали валяющиеся на земле ржавые консервные банки, заглушая мягко шуршащие шаги наводящих панический ужас бандитов, перемещающихся по направлению к одиноко стоявшему монастырю.
Зрачки угрюмых громил тускло блестели в пугливом свете луны, а стрелки их часов боязливо приближались к полуночи, когда настороженные разбойничьи барабанные перепонки уловили неясный шум.
- Прячься быстрей, - сказал один из них другому.

23 июля 1986 года. Офис семьи Карнезекки. За окном - гул Либерти-сити, в комнате пахнет сигарами и старым деревом. На стене - портрет дона в золочёной раме, под ним - карта города с красными метками.
- Эй, а вот и ты, - Марио обнимает бывшего капориджиме, но глаза остаются холодными. - Винни... Я знаю, как тебе было тяжело эти четыре года. Но тебе беспокоиться больше не о чем. Карло за тобой присмотрит.
Винченцо стискивает зубы. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки.
- Но... мистер Карнезекки, - голос дрожит от сдерживаемого гнева. - Я много сделал для семьи. А теперь вы хотите, чтобы я прислуживал перед этим? Это разве честно?
Марио медленно откидывается в кресле. Взгляд скользит по столу - к пистолету с перламутровой рукояткой. Пауза. Он поднимает пистолет. Не снимает его с предохранителя и затвора, наставляет на Винченцо.
- Винни, я всё понимаю, - тон мягкий, но в нём звенит сталь. - Четыре года ты скрывался после той... неудачи с Марко и Пепе. Но ты с порога ставишь под сомнение мой авторитет. Ты забыл, кто тебя прикрыл? Я не хочу причинять тебе боль. Но ты нарушаешь правила.

Кларку Эштону Смиту и Эдгару Аллану По посвящается.

Мысли мои спутаны страхом и растеряны, и я даже не знаю, с чего начать... Потому что те, кто прочтёт мои записи, находятся в числе живых, тогда как я, с дрожью в руках записывающая это, к тому времени превращусь в ужасное нечто, а душа моя полетит в безбрежные просторы вселенной, ибо не следовало нам брать то, что нам не принадлежало. И недалёк тот час и то мгновение, когда зловещее зло свершится, прежде, чем живые увидят написанное.
Сейчас ночь, и я сижу в своей маленькой двухкомнатной квартирке, и меня всю трясёт от стресса и ужаса. Моё имя – Алевтина Кардаваева, на работе меня называют Алевтина Константиновна (это когда начальник не в духе) или просто Алевтинка. Мне двадцать пять лет, я работаю в офисным клерком в страховой компании. Но теперь даже я сама не представляю, во что мне предстоит превратиться завтра, и как я буду называться, не говоря уже о том, кем я стану.

Он шёл из своей поликлиники к метро "Улица 1905 года" и думал свои невесёлые мысли. Чёрт бы побрал эту диспансеризацию. Не она ему нужна, а чтобы цены на лекарства снизили, а заодно и тарифы ЖКХ. И цены на продукты. Скоро новый год, хо-хо-хо. Отчего же так невесело?
Он мрачно шёл в толпе привычно спешащих по своим делам людей, а дождь моросил. Декабрь в разгаре, а снега нет. Впрочем, так даже лучше, снег ему не нужен. Век бы его не видеть, снега этого.
Осталось только через дорогу перейти, и вот оно - метро. Пара остановок, и он дома. По пути зайти в "Пятёрочку", успеть на утреннюю соцскидку, купить корм, чтобы жить дальше, а точнее - существовать.
Это был обычный день, в череде обычных дней, когда люди просто существуют в пелене серости и обыденности, не задумываясь о том, почему и когда они потеряли способность радоваться.
Просто ещё один день.
Он автоматически переставлял ноги, бредя по тротуару, раздвигая равнодушные взгляды и думая свои тяжёлые от безнадёжности мысли-мыслишки. В новом году опять поднимут цены, они никогда не падают, только поднимаются. И тарифы ЖКХ тоже поднимут. А потом снова поднимут цены. Жить не хотелось. Хо-хо-хо.
- Бомбил град беспощадно по судьбе, долбя поток химер в ночном дурмане, мы скрючились в плащах, как в скорлупе и слышим только вопли подсознаний. - орал музон из наушников рядом стоящего парня.

Посвящается Уильяму Сидни Портеру (О.Генри)

Прошедший год был годом мрака и нищеты, годом беспросветности и безысходности, ужаса и трагедий, равнодушия и лицемерия, лживости и пронзительной правды, дошедшей не до всех. Он завершался, и в канун его конца было явлено множество чудес и знамений, приоткрыто множество знаков, спущено на землю мириады срабатывающих друг за другом примет.
Повсюду, над морем и над сушей, в небе и в земле распростерлись чёрные крылья грядущих бедствий. Предвестники повышения цен на тарифы ЖКХ уже витали в воздухе, волны безработицы били всё сильнее по людским судьбам, зато видеокамеры появились в каждом лифте, усиливая цифровой концлагерь, коммунисты звонко целовались с попами, сыто стукаясь пивными кружками с водкой «Столичная», а по московскому метро катался рождественский поезд с мелодией Jingle Bells, на которую отлично ложились слова "Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить".
Где-то далеко в зловещем небе оранжево-пылающий Юпитер вошёл багровые кольца жёлтого Сатурна, не предвещая ничего хорошего, а Луна робко отражалась в трамвайных рельсах.

Семён Борисович был обычный ботаник. Внешне интеллигентный, раболепный и ничего из себя не представляющий работник экспериментального сада при сельскохозяйственной академии.
У него было несколько научных статей в журналах, которые мало кто читал. Всю свою никчемную жизнь Семен Борисович возился в экспериментальном саду. У него был укромный уголок, где он выращивал огурцы и томаты для себя. Жизнь его была размеренной, скучной и серой.
Шли дни, месяцы и годы, и всё существование Семёна Борисовича было как скольжение вагонетки по рельсам. Он ухаживал за деревьями, красил их краской, ставил какие-то научные эксперименты, обрабатывал почву, чтобы не заводились насекомые-вредители. С особым уважением он ухаживал за старым дубом, стоявшим в саду обособленно.
Насекомых Семён Борисович не любил. "Инсекты" - обычно презрительно и с некоторой злобой думал он, отлавливая насекомых в ловушки. Он ценил методичность в своей работе.
Но всему приходит конец.