Страшилки по Лавкрафту. История 1. Червоточина Эвклида

Я, Генри Миллер, скептик и материалист, поселился там лишь из-за чудовищной бедности, не придавая значения этим странностям.

Первые три ночи я слышал звуки.
Это не был скрип половиц.
Это был звук Смещения.

Словно стены в моем кабинете терлись друг о друга влажными, лишенными кожи поверхностями. На четвертую ночь я проснулся от того, что пол был липким. В лунном свете я увидел, как из-под плинтуса сочится тонкая, нитевидная струйка чего-то темного и вязкого. Я списал это на прорванную канализацию, но запах... запах был нечистым.

Он пах не отходами, а глубокой, первобытной утробой, тем местом, куда не проникает свет.

Кровь появилась на пятый день.
Я нашел ее на чердаке, куда залез, чтобы проверить проводку.
Там не было ни труб, ни механизмов.
Посреди пыльной комнаты стоял каменный алтарь, испещренный клинописью, которая изгибалась, когда я смотрел на нее краем глаза.
В центре алтаря зияла дыра.
Идеально круглая, диаметром в фут, она уходила в непроглядную тьму.
Из нее несло озоном и железом.

Когда я наклонился, дыра... моргнула.

Я отшатнулся, ударившись головой о балку.
Мне показалось, или край той дыры на мгновение стал влажным, покрытым слизистой оболочкой?
Я заколотил чердак досками и поклялся забыть об этом, но проклятый дом уже вошел в мою кровь.
Он жаждал.

Сны пришли следом.
Мне снились коридоры, которые дышали.
Стены были из серого мяса, а в воздухе витал соленый привкус агонии.
Я брел по этим коридорам, слыша, как вдалеке поет нечто, состоящее из одних только голосовых связок, лишенных гортани.
Я просыпался с кровью под ногтями, хотя не царапал себя.

Все изменилось в тот вечер, когда в дом забрел бродяга.
Я услышал его крики за час до рассвета.
Спустившись с лампой, я нашел его в прихожей.
Он стоял на коленях в позе, невозможной для человеческого тела: его позвоночник был вывернут так, что он смотрел прямо в угол, где стены сходились под невозможным углом.

Глаза его вылезли из орбит, а рот был открыт в беззвучном крике, из которого вместо слюны текла тягучая черная желчь.
Когда я коснулся его плеча, он рухнул.
Его плоть была теплой, но внутренностей... их не было.

Из разреза на животе, аккуратного, словно сделанного скальпелем хирурга, свисал пустой мешок кожи.
Кто-то — или что-то — вытянуло из него все органы, оставив лишь сосуды и кости.

Полиция сочла это делом рук сектантов, но я-то знал правду.
Это сделал дом.
Вернее, та тварь, что обитала в червоточине Эвклида на моем чердаке.
Она пробовала на вкус мир через мои стены.

Следующей жертвой стала Элизабет, библиотекарь из соседнего города, которую я нанял для разбора бумаг деда.

Я нашел ее в кабинете.
Она была жива, но это было хуже смерти.
Ее конечности были вывернуты в суставах и соединены в кольцо, напоминающее лемнискату — знак бесконечности.
Ее кожа была исписана теми же символами, что и алтарь, выцарапанными ее собственными ногтями.
Она смотрела на меня, и в ее глазах плескалось не безумие, а экстаз.
Она шептала: «Оно голодно. Оно хочет выйти. Ты должен кормить его, пока оно не нарисует полный круг».

Я пытался бежать.
Я собрал вещи, но когда открыл входную дверь, за ней не было улицы.
Там был тот же коридор, что и в моих снах.
Стены из серого, пульсирующего мяса, усеянного открытыми ртами, которые беззвучно молили о смерти.
Дом поглотил реальность.
Я стал его пленником.

Чтобы выжить, я стал кормить.

Это началось с мелкого: крысы, кошки, забредшие снаружи, пока наружу еще можно было выбраться.
Я скармливал их дыре на чердаке.
Она втягивала их с влажным, чавкающим звуком, и в ответ дом становился тише на несколько часов.
Но аппетит твари рос экспоненциально.
Тогда я начал приглашать людей.
Ложь стала моим ремеслом: я предлагал ночлег путникам, обещал выпить старым знакомым. Я заманивал их в дом, и дом делал остальное.

Я помню лицо почтальона мистера Грея, когда стена гостиной открылась, подобно пасти кита. Внутри стены не было кирпичей и штукатурки.
Там были ряды зубов — длинных, игольчатых, расположенных не рядами, а кругами, как в пасти миноги.
Он закричал, когда стена сомкнулась вокруг него.
Кровь хлынула на паркет, затекая в щели между досками.
Я стоял и смотрел, чувствуя, как что-то внутри меня умирает, а на его месте рождается холодное, математическое спокойствие.

Последней стала проститутка по имени Мари.
Она была красива, и в иные времена я мог бы пожалеть ее.
Но сейчас мне было нужно завершить фигуру.
Дед оставил записи: чтобы закрыть портал, нужно начертить на полу фигуру из семи углов, и каждый угол должен быть отмечен жертвой.
Я уже начертил шесть углов кровью шестерых.

Мари лежала на алтаре.
Она не сопротивлялась — я подмешал ей снотворное в вино.
Когда я поднес нож, дыра в центре алтаря раскрылась, словно глаз.
Я увидел в ней не тьму.
Я увидел Пространство.

Бесконечные, перекрученные галереи из плоти, где по коридорам бродят существа, чьи формы не вмещает человеческий разум.
Существа, которые ждали, когда же дурак-архитектор закончит свой чертеж кровью, чтобы хлынуть в мой мир.

Я перерезал ей горло.
Кровь хлынула потоком, заливая символы.
Алтарь завибрировал.
И в этот момент я понял главную ошибку деда.
Он не пытался закрыть портал.
Он пытался его накормить, чтобы тварь насытилась и уснула.

Но мы оба были глупцами.

Когда седьмая струя крови коснулась центральной дыры, пол под моими ногами провалился. Я упал в коридоры из своего сна.
Я падал долго, слыша, как мои кости ломаются о выступы из хрящей, как моя кожа сходит лоскутами под напором ветра, который пах могилой.

Я не сдох.
Твари, обитающие здесь, не позволяют своим кормушкам умирать.

Сейчас я пишу это на коже, содранной с собственного бедра, заостренной костью.
Я нахожусь в углу, где три стены из живого мяса сходятся под углом, который невозможно измерить.
Я слышу, как они приближаются.
Их шаги звучат как влажный разрыв ткани.
У меня осталось лишь одно утешение: я знаю, что дом на Кленовой аллее стоит пустой. Люди обходят его стороной, чувствуя неладное.
Портал закрыт.

Моего мяса и моей крови хватило, чтобы насытить их на время.
Но я знаю, что голод вернется.
И когда в стенах старого особняка вновь послышится влажный скрежет, кто-то другой, такой же наивный и бедный, как я, откроет дверь.

И тогда они придут не за одним.
Они придут за всеми.

Да смилуется над вами тот, кто еще не забыл, как выглядит свет.
Мой мир теперь состоит лишь из боли и тьмы, а мои крики — единственная музыка для тех, кто обитает в червоточине Эвклида.

Конец.