Дедушко
Меня зовут Алиса, мне восемь, и я знаю, что мама врёт. Говорит, что Дедушко — это сказка, просто деревенские байки, что за печкой никто не живёт. Но он живёт. Я его видела всегда, сколько себя помню. Маленький, ростом мне по пояс, мохнатый, с ладошками мягкими, как замша, и глазами-бусинками, которые в темноте светятся желтым. Раньше он был добрый. Честное слово. Он заплетал моим куклам косы, пока я спала, и тихонько хихикал, когда папа искал ключи от машины, переложенные в сахарницу. Я ему молочко ставила за это в блюдце за холодильник. Мама думала, это кошка пьёт. Кошка у нас год как умерла.
Всё началось, когда мама затеяла ремонт. Она сказала: «Хватит этой древности, будем делать евроремонт, как у людей». Содрали старые обои, выкинули скрипучий буфет, а главное — разломали печку. Я плакала, кричала, что там Дедушко живёт, что нельзя ломать дом. Папа назвал меня фантазёркой и дал планшет, чтобы я успокоилась. А я смотрела поверх экрана и видела, как в углу, где раньше была печь, сгущается тень. Она дрожала, пульсировала, будто раненый зверь. Мохнатый комочек метался по потолку, цепляясь за голые бетонные стены, и скулил. Тоненько так, жалобно, по-щенячьи.
Всё началось, когда мама затеяла ремонт. Она сказала: «Хватит этой древности, будем делать евроремонт, как у людей». Содрали старые обои, выкинули скрипучий буфет, а главное — разломали печку. Я плакала, кричала, что там Дедушко живёт, что нельзя ломать дом. Папа назвал меня фантазёркой и дал планшет, чтобы я успокоилась. А я смотрела поверх экрана и видела, как в углу, где раньше была печь, сгущается тень. Она дрожала, пульсировала, будто раненый зверь. Мохнатый комочек метался по потолку, цепляясь за голые бетонные стены, и скулил. Тоненько так, жалобно, по-щенячьи.
На следующее утро папа не нашёл свои сигареты. Он орал, хлопал дверьми, а я заметила, что из пачки на столе аккуратно, одну за одной, высыпали табак. Это было не смешно. Раньше Дедушко шутил весело. А теперь — молча. Злобно.
Первым пропал Лёша, мой старший брат. Он вечно сидел в наушниках и не верил вообще ни во что, кроме своих компьютерных стрелялок. В тот вечер он заперся в своей комнате, оттуда доносились взрывы и автоматные очереди. Я сидела в гостиной, рисовала, и вдруг автоматная очередь в игре сменилась криком. Настоящим. Диким, захлёбывающимся. Грохот, будто упало что-то тяжёлое.
Мама с папой вбежали, стали дёргать ручку, а я просто стояла в коридоре и видела сквозь щель в двери. Лёша лежал на полу, выгнувшись дугой, а на его горле, как огромный паук, сидел Дедушко. Шерсть у него стояла дыбом, глаза горели адским, бешеным огнём, а маленькие лапки, которые раньше гладили меня по голове перед сном, деловито и жутко быстро затягивали на шее брата шнур от его же наушников. Узел. Ещё узел. Наушники трещали, выплёвывая искажённые вопли.
Когда папа выбил дверь, Дедушко уже не было. Он растворился в стене, оставив после себя только запах сырой земли и тлена. Врачи сказали — несчастный случай, асфиксия. Я сказала — это он. Меня отвели к психологу.
Потом была мама. Она стояла на стремянке в новенькой кухне, вешала шторы. Я сидела за столом — меня теперь одну в комнате не оставляли, боялись. Вдруг стремянка покачнулась. Я видела это своими глазами: из стены, прямо сквозь дорогую итальянскую плитку, высунулись две мохнатые ручки, ухватились за ножки стремянки и рванули. Мама взмахнула руками, полетела вниз и ударилась виском об угол мраморной столешницы. Звук был глухой и мокрый. Дедушко сидел под столом в полумраке и нервно быстро-быстро перебирал пальцами по полу, будто в нетерпении. Он поглядел на меня снизу вверх. В его глазах больше не было ни доброты, ни узнавания. Только безумная, звериная злоба и какое-то странное жуткое возбуждение. Он ждал, что я заплачу. Я не заплакала. Я просто смотрела, как красное разливается по серому мрамору.
Папа не поверил и тут. Он перестал со мной разговаривать. Сидел в гостиной, пил коньяк из горла, тупо смотрел в стену. За окнами выл ветер, старый дом скрипел так, будто стонал от боли. Я подошла к папе, попыталась обнять. «Пап, пожалуйста, поверь мне, нам надо уйти, пока он...» — он оттолкнул меня. Молча. Грубо.
И в этот момент я увидела, как за его спиной из вентиляционной решётки вылезает Дедушко. Весь перемазанный сажей, шерсть висит клочьями, из пасти течёт что-то тёмное. Он больше не был похож на домового. Это был сгусток ненависти. Он подкрался сзади, ловко, как обезьянка, взобрался по спинке кресла и набросил папе на лицо полиэтиленовый пакет, который валялся тут же, на полу. Папа захрипел, забился, коньяк разлился. Плёнка обтянула лицо, исказив его до неузнаваемости. Я бросилась к нему, пыталась сорвать, но маленькие ручки держали крепко. Дедушко обернулся ко мне. Среди грязной шерсти растянулась в улыбке щель рта. Он подмигнул. Папа затих.
Теперь в доме только я. И тишина. Глубокая, ватная, как перед грозой. Можно выбежать, закричать, но кому? Я маленькая, мне восемь, и мне никто никогда не верит. Я сижу в своей кровати, с головой укрывшись одеялом, и слышу, как по потолку наверху раздаются шаги. Мелкие, частые, цокающие коготками. Он больше не прячется. Он ходит по дому как хозяин. Иногда он спускается вниз по стене, шуршит обоями, и я чувствую, как его мохнатая тень просачивается сквозь щель под дверью.
А сегодня ночью я проснулась от того, что кто-то гладит меня по голове. Ладошка шершавая, прохладная, знакомая до дрожи. Я замерла, боясь дышать. Сквозь сжатые веки вижу жёлтое свечение. Он сидит на моей подушке, прямо у лица, и шепчет. Голос — как осыпавшаяся штукатурка.
— Алиса, — шелестит он, — ты же веришь в меня? Ты же меня любишь, как раньше? Мы останемся тут навсегда, маленькая хозяйка.
Рука с моей головы перемещается на горло. Мягкие подушечки пальцев вдавливаются в кожу, нащупывая сонную артерию. Он хочет, чтобы я открыла глаза. Хочет видеть мой страх. И я понимаю: дом для него теперь — это не кирпичи. Это я. Моя душа. Моя вера в него. Я сама построила ему новый дом у себя в голове. Я слышу скрежет. Это он точит о косяк кухонный нож. Долго, методично, с мерзким визгом. А потом снова шёпот, уже в самое ухо, обдавая ледяным дыханием:
— Не бойся. Я больше не покину этот дом. Никогда. И ты тоже.
Первым пропал Лёша, мой старший брат. Он вечно сидел в наушниках и не верил вообще ни во что, кроме своих компьютерных стрелялок. В тот вечер он заперся в своей комнате, оттуда доносились взрывы и автоматные очереди. Я сидела в гостиной, рисовала, и вдруг автоматная очередь в игре сменилась криком. Настоящим. Диким, захлёбывающимся. Грохот, будто упало что-то тяжёлое.
Мама с папой вбежали, стали дёргать ручку, а я просто стояла в коридоре и видела сквозь щель в двери. Лёша лежал на полу, выгнувшись дугой, а на его горле, как огромный паук, сидел Дедушко. Шерсть у него стояла дыбом, глаза горели адским, бешеным огнём, а маленькие лапки, которые раньше гладили меня по голове перед сном, деловито и жутко быстро затягивали на шее брата шнур от его же наушников. Узел. Ещё узел. Наушники трещали, выплёвывая искажённые вопли.
Когда папа выбил дверь, Дедушко уже не было. Он растворился в стене, оставив после себя только запах сырой земли и тлена. Врачи сказали — несчастный случай, асфиксия. Я сказала — это он. Меня отвели к психологу.
Потом была мама. Она стояла на стремянке в новенькой кухне, вешала шторы. Я сидела за столом — меня теперь одну в комнате не оставляли, боялись. Вдруг стремянка покачнулась. Я видела это своими глазами: из стены, прямо сквозь дорогую итальянскую плитку, высунулись две мохнатые ручки, ухватились за ножки стремянки и рванули. Мама взмахнула руками, полетела вниз и ударилась виском об угол мраморной столешницы. Звук был глухой и мокрый. Дедушко сидел под столом в полумраке и нервно быстро-быстро перебирал пальцами по полу, будто в нетерпении. Он поглядел на меня снизу вверх. В его глазах больше не было ни доброты, ни узнавания. Только безумная, звериная злоба и какое-то странное жуткое возбуждение. Он ждал, что я заплачу. Я не заплакала. Я просто смотрела, как красное разливается по серому мрамору.
Папа не поверил и тут. Он перестал со мной разговаривать. Сидел в гостиной, пил коньяк из горла, тупо смотрел в стену. За окнами выл ветер, старый дом скрипел так, будто стонал от боли. Я подошла к папе, попыталась обнять. «Пап, пожалуйста, поверь мне, нам надо уйти, пока он...» — он оттолкнул меня. Молча. Грубо.
И в этот момент я увидела, как за его спиной из вентиляционной решётки вылезает Дедушко. Весь перемазанный сажей, шерсть висит клочьями, из пасти течёт что-то тёмное. Он больше не был похож на домового. Это был сгусток ненависти. Он подкрался сзади, ловко, как обезьянка, взобрался по спинке кресла и набросил папе на лицо полиэтиленовый пакет, который валялся тут же, на полу. Папа захрипел, забился, коньяк разлился. Плёнка обтянула лицо, исказив его до неузнаваемости. Я бросилась к нему, пыталась сорвать, но маленькие ручки держали крепко. Дедушко обернулся ко мне. Среди грязной шерсти растянулась в улыбке щель рта. Он подмигнул. Папа затих.
Теперь в доме только я. И тишина. Глубокая, ватная, как перед грозой. Можно выбежать, закричать, но кому? Я маленькая, мне восемь, и мне никто никогда не верит. Я сижу в своей кровати, с головой укрывшись одеялом, и слышу, как по потолку наверху раздаются шаги. Мелкие, частые, цокающие коготками. Он больше не прячется. Он ходит по дому как хозяин. Иногда он спускается вниз по стене, шуршит обоями, и я чувствую, как его мохнатая тень просачивается сквозь щель под дверью.
А сегодня ночью я проснулась от того, что кто-то гладит меня по голове. Ладошка шершавая, прохладная, знакомая до дрожи. Я замерла, боясь дышать. Сквозь сжатые веки вижу жёлтое свечение. Он сидит на моей подушке, прямо у лица, и шепчет. Голос — как осыпавшаяся штукатурка.
— Алиса, — шелестит он, — ты же веришь в меня? Ты же меня любишь, как раньше? Мы останемся тут навсегда, маленькая хозяйка.
Рука с моей головы перемещается на горло. Мягкие подушечки пальцев вдавливаются в кожу, нащупывая сонную артерию. Он хочет, чтобы я открыла глаза. Хочет видеть мой страх. И я понимаю: дом для него теперь — это не кирпичи. Это я. Моя душа. Моя вера в него. Я сама построила ему новый дом у себя в голове. Я слышу скрежет. Это он точит о косяк кухонный нож. Долго, методично, с мерзким визгом. А потом снова шёпот, уже в самое ухо, обдавая ледяным дыханием:
— Не бойся. Я больше не покину этот дом. Никогда. И ты тоже.
(голосов: 2)
Категория: Мистические истории
