Страшилка

Овечьим стадом облака
Пасутся на поляне неба.
Под гнетом ветра-пастуха
Они бредут к обрыву слепо.
И белым пламенем волна
Взрывает воду там, где камни.
Над морем будто бы она
Восходит белым великаном.
И дальний голос вдалеке
Едва доносится напевом,
Слезу роняя по щеке,
Лежит на ложе моря дева.

Наш сторож, полковник.
Опять проворонил.
Приперся покойник.
Тупица Джонни.

За ним всюду лужи.
Вонючего гноя.
Он с детства контужен.
И жалобно воет.

Он нас всех любит.
И тебя тоже.
- Какой милый трупик!
А нет помоложе?!

Пробили часы,
Восходит луна,
И мысли грустны,
И так тщетны слова...
Я знаю, ты здесь.
Я вижу тебя.
«Прости» — я молю, ты не слышишь меня...

Ведь я не герой,
Не в силах терпеть...
Страданья и боль...
Их прервёт только смерть.
Увидимся вновь!
Я буду с тобой!
Я крепко стянул свою шею петлёй...

Ждала травмай.
Настала осень.
Давай гудбай!
Мне страшно очень.

Шалтай-болтай.
Шалил полночи.
Давай гудбай!
Мне страшно очень.

Муж-раздолбай.
Угрюм-всклокочен.
Давай гудбай!
Мне страшно очень.

В былое время возле гроба
Сидели родственники в ночь.
На лик покойника суровый
Взирали, не отринув прочь.
Но от Морфеевых объятий
Не спас людей иконостас.
И тот, кого хватил Кондратий,
Один остался в поздний час.
Пробило полночь. Тишь взрывая,
Раздался вдруг нежданный стук.
Примета выпала плохая,
По коже сея льдом испуг.

На прощальном ритуале
Люди были все - в слезах.
Вдруг нежданно завязалась
Драка на похоронах.
Мордобитие - не к месту
Меж родными. Стыд и срам.
Несогласные с наследством
Бить решили - по мордам.
Но покойник молвил слово:
«Что за тварьский беспредел?»
Стал из бледного - багровым.
Он такого не хотел.

Высокие волны бьются о скалы,
Море бушует испокон тут всегда.
Маяк подаёт кораблям всем сигналы
Без перебоя, как на небе звезда.

Порт омывает неспокойное море,
Люди привыкли, живут все в делах.
Никто и не думал о пены узоре,
Который кричал о благих чудесах.

Но маленький мальчик увидел случайно,
Поверил словам, пришедшим с глубин
И стал ожидать, как покажется тайна,
Которую море хранит средь морщин.

Не могу я спать ночами, не могу ни есть, ни пить,
И в квартире месяцами я хочу лишь проводить.
Все боюсь - любого шума и страшусь любую тень,
Досками забиты окна, шкафом подпираю дверь.
В чем причина моих страхов? Это зубы! Без прикрас,
Они всюду, они в людях! Слышу их, они сейчас
Везде тлеют, всюду ноют, разрушаясь на корню
И в улыбках, и в оскале мне сулят свою судьбу.
Они злобно выпирают, источая свою вонь,
Либо подло под губами в дырках производят гной.
Они самой острой болью людям всем дают понять, -
"Не позволим даже детям ночью преспокойно спать".

Маленькая девочка плачет у окна.
Отчего печальны все её слова?
Почему тревожны тихой ночью сны?
Кто овладевает фибрами души?
И за кем уходит босиком в тиши,
Молча утопая в призрачной глуши?

С языком кто в уши ей вливает яд,
От кого в испуге прячет она взгляд?
Почему боится в робости зеркал,
Что за существо там таит оскал?

Как тяжко мертвецу среди людей
Живым и страстным притворяться!
Но надо, надо в общество втираться,
Скрывая для карьеры лязг костей...
Живые спят. Мертвец встает из гроба,
И в банк идет, и в суд идет, в сенат...
Чем ночь белее, тем чернее злоба,
И перья торжествующе скрипят.
Мертвец весь день труди́тся над докладом.
Присутствие кончается. И вот -
Нашептывает он, виляя задом,
Сенатору скабрезный анекдот...
Уж вечер. Мелкий дождь зашлепал грязью
Прохожих и дома, и прочий вздор...
А мертвеца - к другому безобразью
Скрежещущий несет таксомотор.
В зал многолюдный и многоколонный
Спешит мертвец. На нем - изящный фрак.
Его дарят улыбкой благосклонной
Хозяйка - дура и супруг - дурак.