Страшилка

Вообще, это реальная история, мне её рассказал знакомый, который работал охранником на складах ГСМ за городом. Место там максимально гиблое, из освещения — один старый фонарь на бетонном столбе, который мигает с такой частотой, будто у него неисправный текстурный пак или скрипт залагал. Забор там с колючкой, но это чисто декорация, для галочки, потому что нормальный человек в те дебри не сунется, а ненормальному там и ловить-то нечего, кроме ржавчины и мазута.

Короче, заступил он в смену. Ночь выдалась странная: туман навалился такой плотный, что видимость была как в самых первых частях Silent Hill на первой «Соньке». Метра два перед собой видишь, а дальше — просто серая статичная заливка, будто карта за краем локации не прогрузилась. Тишина стояла такая, что слышно было, как кровь в ушах шумит. Знакомый мой сидел в бытовке, пил чай из старого термоса, в котором что-то постоянно позвякивало, и пытался смотреть стрим на телефоне. Связь там ловила на одну палку, видео постоянно уходило в буферизацию, крутило это колесико загрузки, но делать всё равно было нечего.

И тут он слышит — в самом дальнем ангаре, восьмом, что-то упало. Звук был не просто громкий, а какой-то резонирующий, будто кто-то со всей дури уронил пустую железную бочку на бетонный пол, и она после этого долго-долго катилась, выписывая круги.

24 марта 1985 года. Особняк дона Марко Калабрии.
Вестибюль поражает размахом: сводчатый потолок, расписанный в стиле итальянских мастеров, огромные зеркала в позолоченных рамах и широкая лестница с витиеватыми перилами. На стенах - трофеи: старинные кинжалы, охотничьи ружья и даже пара антикварных шпаг.
- Тони. - дон Марко обращается к своему капореджиме. Его голос загадочен. Он попивает чай с лимоном британского производства. - У нас проблема. Порт.
- Босс, я не совсем понимаю, о чём вы. - Тони включает телевизор, на котором транслируется выступление британского оперного певца Мартина Хилла.
На экране - величественный Королевский оперный театр Ковент‑Гарден. Мартин Хилл стоит в центре сцены в роскошном бархатном костюме эпохи барокко, расшитом серебряной нитью. Его фигура выделяется на фоне золочёных декораций и тяжёлых бордовых занавесей.

Звук затачиваемого лезвия резко вывел Олега из сна.
Лязг. Лязг. Лязг.
И так с полминуты. Звук был протяжным, давящим на уши и вызывающим тошноту. Затем звук прекратился. Секундная тишина резко сменилась глухими ударами и последующими за ними мерзкими звуками хруста и чавкания. Будто кто-то...
Разделывал тушу.

Олег неспешно встал с кровати и начал искать источник звуков. Хотя его нутро подсказывало, чтобы он возвращался в кровать или бежал из дома, что-то его тянуло к источнику шумов. Что-то приманивало его, звало, заставляло идти против воли. Он нащупал в темноте статуэтку и взял её в качестве оружия, сделал глубокий вдох и вышел в коридор.

Чем ближе Олег двигался в сторону звуков, тем громче они становились, словно кто-то намеренно увеличивал их громкость с каждым его шагом. Теперь стало очевидно, что они исходили из кухни. Но помимо звуков, оттуда исходил тошнотворный смрад. Запахи крови и чего-то протухшего, разлагаемого.

Ночь в спальном районе всегда пахла одинаково: пыльной листвой, остывающим асфальтом и тем специфическим молчанием, которое бывает только в три часа утра, когда даже редкие машины перестают шуршать по шоссе. Марк стоял у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Бессонница стала его верной спутницей, изнурительной и нудной, как затянувшийся ремонт.

Напротив высилась серая двенадцатиэтажка — точная копия его собственного дома. В большинстве окон царил мрак, лишь в паре квартир теплился приглушённый свет телевизоров.

Первое движение он заметил на уровне третьего этажа. Сначала Марк подумал, что это тень от качающегося дерева, но ветра не было. Затем — что это какой-то смельчак-альпинист, решивший покорить стену под покровом темноты. Но существо двигалось слишком плавно. Слишком... неправильно.

В деревне Ольшаны ночь всегда была густой, как деготь, но сегодня она казалась еще и тяжелой, будто придавливающей крыши домов к самой земле.

Дед Пахом сидел на лавке, не зажигая лампы. Он слушал.
Сначала это было похоже на шорох сухой листвы о фундамент. Но листвы в ноябре уже не осталось — только промерзшая, колючая грязь. Потом послышался скрежет. Медленный, настойчивый, словно кто-то длинными, негнущимися когтями пробовал на вкус нижний венец сруба.

Пахом знал что делать. Он не был охотником на ведьм, но он был сыном этой земли.
Четверговая соль была густо рассыпана по подоконникам.
Старый серп, зазубренный и тусклый, висел над притолокой — железо нечисть не любит.
Молитва, затертая до дыр в памяти, крутилась на языке, хотя губы уже почти не слушались от холода.

Стук был глухим. Словно по дереву били чем-то мягким, но тяжелым.
Илья оторвался от экрана ноутбука. Часы в углу монитора показывали 2:14. Он вышел в темную прихожую и припал к глазку входной двери.

На лестничной клетке было пусто. Горела тусклая желтая лампа, на полу лежала привычная резкая тень от перил. Но что-то в этой картине царапало взгляд. Илья моргнул и понял: лампа под потолком слегка покачивалась от подъездного сквозняка, а вот тень от нее на полу оставалась абсолютно неподвижной. Словно приклеенная. Словно нарисованная.

— Кто там? — спросил Илья. Голос прозвучал хрипло.
Стук повторился. Тук. Тук. Но звук доносился не из-за двери. Он раздавался у Ильи за спиной.

Лиссабон, Португалия. Арена Кампо Пекену, вечер.
На арену торады выходит молодой кавалейру Диогу. Несмотря на свои юные годы, ему удалось завоевать интерес и восхищение местной публики, причём самой разной. От тех, кто смотрит тораду много лет до новых зрителей.
Начало представления проходит под овации трибун. Сегодня Диогу предстоит сражение с быком по кличке Торментор. Кавалейру в золотом костюме гарцует на великолепных лузитианских лошадях.
На верхних ярусах молодые зрители скандируют имя молодого кавалейру.
Пожилые зрители, напротив, сохраняют ясность ума, оценивают посадку всадника и гармонию пары человек-лошадь.
Диогу разворачивает капоте — ярко‑алый с золотой каймой. Ткань трепещет, словно пламя. Бык замирает, затем устремляется вперёд.

В прошлом рассказе.
Картун Кэт убил двух ребят, пришедших в его логово, и на следующий день приехал наряд полиции. Полицию, к слову, вызвала пожилая женщина, она прогуливалась мимо, как услышала крик из заброшенного супермаркета. Это была фатальная ошибка. Но об этом чуть позже.

Менты стояли перед магазином.
— Уа-аа-ааааа!!!! – взревел кто-то.
Это был по истине ужасающий рёв....
Но наряд ментов подумал, что там, скорее всего, просто дикий зверь.

Думая что это будет просто, двое зашли в супермаркет, но через 2 минуты оттуда уже бежал только молодой полицейский Георгий. У него не было запястья, вся его форма была в крови, а сам он еле бежал.

Бывает такое, что люди в очаянии бросаются делать страшные вещи и жизнь себе ломают. Вот об этом и будет эта история.

Будешь у избы заброшенной, прислушайся. Ну что, слышишь? Кап да кап... Вот так и тогда было. Будто слезы по покойнику. Мерно так бьет, точно в темя гвоздь вколачивает. Стук этот из самых сеней идет, сквозь двери дубовые просачивается, избу ночной духотой давит. Нет от него спасу, ровно пытка какая.

Вздохнула Аксинья тяжко, еле с боку на спину перекинулась. Веки-то пудовые, едва разлепила, а в потолок смотрит и кажется ей, что он высоко-высоко, ровно небо ночное. Вокруг темень, хоть глаз выколи: ни лучинки, ни искорки. Она ведь, молодуха-то наша, почитай неделю уж не встает. Раньше девка кровь с молоком была, а нынче... тень одна... Днем соседи мимо забора пройдут, затылком чуют беду, крестятся мелко да глаза отводят, будто боятся заразу подцепить и в окно к ней глянуть боятся.

Не проклятиями и не молитвами следует встречать то, что приходит из-за пределов, ибо они суть лишь крик для глухих.

Единственный дар, который мы можем принести древним – это алый пар, сочащийся из разорванной плоти, и хруст костей, ломающихся в такт их нечестивой геометрии. Я понял это слишком поздно, когда моя кровь уже стекала в трещины между камнями, питая то, что должно было спать вечно.

Все началось с Пространства.
Люди привыкли считать свой дом надежной клеткой из прямых углов и твердых стен. Но старый особняк на Кленовой аллее, доставшийся мне от двоюродного деда, архитектора-мистика, был построен иначе. В его пропорциях чувствовался изъян. Углы в гостиной сходились под значением в 87 и 94 градуса, лестница вилась по спирали, заложенной не по законам тяготения, а по расчетам, вырванным из Некрономикона.