Страшилка

Я не сразу стал убийцей. Убийцами не рождаются.
Сначала я просто жил. Учился меньше говорить. Учился молчать. Учился не слушать.

Мама говорила мне с детства. Не кричала, не оскорбляла. Она пользовалась словами, как скальпелем. Медленно. Без крови.
"Ты опять всё испортил".
"Никто тебя не полюбит таким".
"Смотри, как нормальные мужчины себя ведут".
Она никогда не поднимала на меня руку. Её фразы проникали в голову и оставались там навсегда.

Когда она умерла, я подумал, что теперь станет легче. Что её голос исчезнет из моей головы. Но он остался. Только начал звучать из других уст. Но я пытался жить дальше.

Допрос Алексея Петрова.
— Ты скажи мне, зачем ты их убил? Пять человек, и это только известные нам. Ты убивал женщин, детей, нормальных людей. Что с тобой? Почему? Ты больной? Или ты возомнил себя Богом? — сдерживаясь, чтобы не перейти на крик спросил следователь.
— Что со мной? — резко ответил Алексей, голос зазвучал громче. — Ты видел, как мать бьёт ребёнка? Как родители ломают жизни детям? Я не начал это, я лишь закончил. Если бы я не сделал этого, кто бы сделал? Кто бы остановил их? Полиция? Нет, конечно. Никто бы это не закончил! Никогда!
— Ты просто монстр! Ты играешь в Бога, решая, кому жить, а кому нет. С чего ты решил, что имеешь право решать чужие судьбы! С чего ты решил, что имеешь право отнимать чужие жизни!
— Монстр? — Алексей рассмеялся, но смех был горьким. — Ты не знаешь, что такое жить в постоянном страхе. Не видел, как мой брат плакал от побоев матери, не слышал, как она меня душила в три года, не видел, как мой друг пытался покончить с собой, потому что у него не было ни капли любви в доме. А теперь ты говоришь, что я монстр?

Он был экономистом. Точным, как смертный приговор.
Говорил в формулировках, будто печатал — аккуратно, без эмоций, с уверенным курсором в глазах.

Он всюду повторял одну мысль:
— Каждый человек, не приносящий пользы обществу, обязан платить за право жить.
— Инвалид — просто бесполезный.
— Интроверт — балласт.
— Никакой романтики. Только цифры. Ценность жизни можно вычислить.

Он называл это «Честной формулой жизни».
Предлагал ввести налог на ничтожность. Ставки — дифференцированные.
Без семьи — 10%. IQ ниже 90 — 12% налог. Без образования — 15%. Психические расстройства — 30%. Бедность? — Признак непригодности.
Гуманизм? — Убыточная идеология.

— Проходи, располагайся, — сказал Вадик, открывая дверь и с любезной улыбкой пропуская гостя.
— О, спасибо, — отозвался Толик, переступая порог.
— Не стесняйся, чувствуй себя как дома. Я сейчас — в туалет на минутку и вернусь.
Фраза — как салфетка в кафе: брошена автоматически. Без смысла, без чувства. Просто вежливость. Но не для него.

Толик снял кеды, поставил их у стены строго параллельно друг другу. Повесил куртку в шкаф, будто жил здесь. Телефон — на тумбочку. Медленно прошёлся по комнате, заглядывая в ящики и полки, будто проверяя, всё ли на месте. Всё казалось новым — но до странного знакомым. Даже запах: пыль, лёгкий дезодорант и одиночество.

— Пивасик? — вернувшись, предложил Вадик.
— Конечно. Холодное?
— Самое то.

Преступление произошло в одной из квартир жилого дома на улице ..., в микрорайоне, где каждое окно одинаковое, а подъезды пахнут краской и сыростью. Убитый — Артём Жижин, тридцатиоднолетний инженер-конструктор. Работа, жена, ипотека, белый Renault Logan — ничем не примечательный человек. Его обнаружили мёртвым на полу в зале, рядом с работающим телевизором.

Канал был настроен на «мёртвый эфир» — серый рябящий экран, производящий шум белого спектра. Тот самый, что напоминает хруст снега под ногами или гул в ушах перед обмороком.

Причиной смерти оказался удар в висок тяжёлой стеклянной пепельницей. Орудие лежало рядом. Следов борьбы не было. Квартира не взломана. Жена погибшего была дома. Она и вызвала полицию.

— Знаешь как в одной истории девушка спалилась? Она дружила с другой девчонкой, они с первого класса были вместе, не разлей вода. Так вот, она её убила. Полицейские обнаружили тело её подруги и друзья писали ей, на что она ответила, что да, тело её убитой подруги обнаружили в палатке на пляже. В этом и суть, что нигде не говорилось, что тело было найдено именно в палатке. Да, на пляже, где они отдыхали. Они поссорились из-за парней и та девушка уехала, оставив свою подругу одну ночью в палатке, а на следующее утро её подругу нашли мёртвой, но нигде не сообщалось о том, что именно в палатке был найден труп её подруги. Так убийца и выдала себя.
— Чертовски жуткая история! Она явно сболтнула лишнего, не подумав. Такие детали, как нахождение тела именно в палатке, должны были оставаться неизвестными для тех, кто не участвовал в преступлении.

Белфорд задыхался в липком страхе. Габриэлла чувствовала его кожей, как предгрозовую духоту. Пропавшие девушки, словно растворившиеся в тумане, оставляли после себя лишь эхо паники и клочок ткани цвета солнца — жёлтое платье, зловещий символ, брошенный на алтарь их исчезновения. Габриэлла, с копной непокорных каштановых волос и глазами, в которых плясали искры любопытства и решимости, сидела за своим старым пианино. Пальцы, обычно порхающие по клавишам, сейчас нервно постукивали по лакированной поверхности. Мелодия, которую она пыталась сочинить, рассыпалась на фальшивые ноты, отражая хаос, царивший в её голове. Она была музыкантом, поэтом, писателем — человеком, привыкшим видеть мир сквозь призму искусства. Но сейчас, этот мир треснул, обнажив уродливую изнанку, и Габриэлла чувствовала себя обязанной заглянуть в эту трещину, найти ответ, который ускользал от полиции.

Холод пробирал до костей, несмотря на липкую, обволакивающую теплоту крови. Она лежала на каменном полу, вязком от багровой жижи, и каждый вдох отзывался острой болью в боку. Глаза, затуманенные шоком, медленно фокусировались на окружающем кошмаре. Подвал. Сырой, пропахший тленом и железом. И тела. Много тел, расположенных в каком-то жутком, симметричном порядке. Ритуально убитые. Рядом, в неестественной позе, застыла женщина. Ее шея была перерезана от уха до уха, а застывший взгляд устремлён в никуда. Она помнила её. Видела в городе, в кафе, с ребёнком. Теперь её глаза были пустыми колодцами, отражающими лишь мрак этого места. Внезапно, как удар молнии, пришло осознание. Она должна была быть одной из них. Жертвой. Но что-то пошло не так. Может, сопротивлялась слишком отчаянно? Может, ритуал дал сбой? Неважно. Главное — она жива. Пока. Притворившись мёртвой, она замерла, стараясь контролировать дыхание и биение сердца. Каждый звук, каждый шорох отдавался гулким эхом в её голове.

Письмо Галины Николаевны из исправительной колонии №4. Неотправленное.
Адресат: Кирилл Дроздов, 2004–2023

Сынок,
Я не знаю, куда писать.
У тебя больше нет адреса.
Ни квартиры, ни почтового ящика, ни телефона. Только дата в документах.
Поэтому я пишу сюда, на бумагу, как будто ты это читаешь. Может, читаешь.

Тебе было девятнадцать, когда я тебя убила.
Мне — сорок пять.
И вот теперь мне сорок шесть.
Один год без тебя. Один год с тобой.
Потому что ты не ушёл. Ты остался. В стенах, во снах, в пальцах — особенно когда я мыла ступку, ту самую, которой убила тебя.

Мне было восемь, когда я впервые увидела её фотографию. На ней девочка стояла босиком на пыльном полу в точно такой же ночнушке, как у меня. Тот же выцветший мишка, тот же вырванный шов на рукаве. Только она смотрела в объектив как-то... не по-детски.

Я нашла снимок случайно — в старом альбоме, который мама держала под стопкой скатертей, рядом с нафталиновыми шариками. Я листала страницы, как книжку с заклятиями. Всё было желтоватое, затхлое, старое. И вдруг — она. Вроде бы похожа на меня. Но нет. Не я.

Я принесла фото маме.
— Кто это? — спросила я.
Мама побледнела. Медленно села на край дивана. Помолчала. Потом сказала:
— Это была твоя сестра.
— Какая ещё сестра?
— Старшая. Но её больше нет.
— Почему?
— Она плохо себя вела.