Ни следов, ни теней
— Извините, в одиннадцать мы закрываемся, — звонкий голос официантки вывел из мысленной мглы.
Он неспешно взглянул на наручные часы, затем кивнул:
— Принесите счёт.
Осень. За широким окном закусочной свистел холодный ветер, подхватывая мелкие дождевые капли. Небо казалось тёмно-серым из-за густых грязных облаков, что прятали звёзды и тощий бледный месяц.
Он задержался ещё на 10 минут, допивая чай и завороженно рассматривая ползущие по стеклу капли, навеивающие странные детские воспоминания. Наконец-то Константин спешно надел пальто и, расплатившись за вечер, покинул заведение.
Путь до дома был не слишком долгим — обычно занимал десять минут на общественном транспорте и порядка двадцати минут пешком. Но в этот моросящий холодный вечер Савельев Константин понял в какую скверную ситуацию угодил: автобусы уже не ходят, а пешком идти совсем не хотелось. Дождь усиливался, с каждой минутой сильнее преображаясь в сплошную водяную стену. Свет фонарных столбов и вывесок едва ли пробивался через этот поток, был тусклым, мерцающим. Только запах мокрого асфальта с шумом редких проезжающих автомобилей оставались опознавательными знаками, что ты ещё не вышел в открытый океан.
Константин поднялся по ступенькам и неспешно прошёл через надземный переход, остановившись прямо у выхода чтобы хоть немного просохнуть.
Он неспешно взглянул на наручные часы, затем кивнул:
— Принесите счёт.
Осень. За широким окном закусочной свистел холодный ветер, подхватывая мелкие дождевые капли. Небо казалось тёмно-серым из-за густых грязных облаков, что прятали звёзды и тощий бледный месяц.
Он задержался ещё на 10 минут, допивая чай и завороженно рассматривая ползущие по стеклу капли, навеивающие странные детские воспоминания. Наконец-то Константин спешно надел пальто и, расплатившись за вечер, покинул заведение.
Путь до дома был не слишком долгим — обычно занимал десять минут на общественном транспорте и порядка двадцати минут пешком. Но в этот моросящий холодный вечер Савельев Константин понял в какую скверную ситуацию угодил: автобусы уже не ходят, а пешком идти совсем не хотелось. Дождь усиливался, с каждой минутой сильнее преображаясь в сплошную водяную стену. Свет фонарных столбов и вывесок едва ли пробивался через этот поток, был тусклым, мерцающим. Только запах мокрого асфальта с шумом редких проезжающих автомобилей оставались опознавательными знаками, что ты ещё не вышел в открытый океан.
Константин поднялся по ступенькам и неспешно прошёл через надземный переход, остановившись прямо у выхода чтобы хоть немного просохнуть.
На прилегающей остановке сквозь полупрозрачное дождевое окно он увидел высокий человеческий силуэт.
***
Примерно десять лет назад Константин, будучи тринадцатилетним ребёнком, потерял лучшего друга. Случилось это в начале осени — в аномально дождливый день, когда он и Саша возвращались из городской библиотеки. Они часто приходили туда после обеда, чтобы с группой детей помладше посмотреть пару эпизодов мультсериала «Маска». Книги маленький Костя читать не любил, хотя и был старше друга на два с половиной года. Саше напротив: очень нравились рассказы Ханса Кристиана Андерсена. Порой Костя подшучивал над другом, что тот придурковатый для своего возраста и всё ещё верит в сказки, будто сюжеты написанные там настоящие. Но Саша же, скорее, просто хотел в них верить, ведь рос в не самой благополучной семье. Его родителей Костя даже не разу не видел в живую, отчего рассказы друга навеивали на него тоску, а порой и тревогу: «Мама и папа как все: живут сами по себе. Я тоже. Они не любят, когда я громко разговариваю или хожу по дому. Но и мне тоже не хочется там ходить. Без них даже веселее».
И наступила ранняя осень.
В тот день Саша внезапно сказал ему, что пока они не стали взрослыми, то могут попасть в сказку, хоть прямо сегодня. Очередная детская глупость, пестрящая наивностью — думал Костя, но не мог отрицать одну вещь: он впервые видел, чтобы его друг был так взбудоражен и по-настоящему счастлив. В тот день они бежали быстро. Бежали через тёплый дождь вдоль панельных домов, словно пытаясь обогнать падение капель. Они не пытались скрыться — им было незачем.
И, казалось, это могло продолжаться бесконечно долго, но ровно до того момента, пока Саша радостно не вскрикнул и не свернул в сторону, исчезнув в непроглядном ливне. Костя же продолжал бежать прямо, ожидая, что друг вот-вот покажется, вернувшись на тропу.
Так он думал, пока не добежал до подъезда в свой дом, и пока дождь не прекратился.
А Саша так и не вернулся.
Всё это время Костя просто ждал, почему-то боясь позвать друга по имени. А затем ушёл домой, потому что близился вечер. На следующие день друг не пришёл на его площадку, как и не пришёл в выходной. В те же сутки уже шли поиски.
Костя почему-то знал, что Сашу не найдут, и это осознание вызывало в нём не тревогу, а трагическое принятие, заставляя с каждым днём глубже замыкаться в себе. Он прожил тот год, стараясь не вспоминать друга, ведь с воспоминаниями приходило только знакомое от его рассказов — чувство тоски и пустоты внутри.
***
Силуэт был действительно высоким.
Константин присел на ступеньку и задумался, почему эти воспоминания вдруг всплыли спустя столько лет. Не то чтобы его продолжала тревожить та история, мешала как-то жить или просто частенько напоминала о себе — она просто не хотела быть забытой, будто что-то значила. Будто намекала, что хочет быть законченной.
Он с интересом начал рассматривать человека на остановке, будто с каким-то опасением ожидая, когда тот начнёт хоть что-нибудь делать. Но одинокая фигура оставалась неподвижной. И только спустя некоторое время Савельев начал перебирать варианты, что это может быть вовсе не человек: какой-то столб, установленный у бордюра, или живая тень телеграфной опоры — должно было быть объяснение. Следом Константин заметил, что никого из прохожих, пусть и в столь поздний час, и ужасную погоду, попросту нет. Может это просто совпадение? Знакомые, но в то же время столь позабытые ощущения стали проникать в самое нутро, дёргая за душевные нервы. Савельев передёрнулся от холода и с тревогой опустил взгляд, уставившись на мокрые шнурки. Дождь теперь бил по ушам точно белый шум, и даже могло показаться, что раздели этот кошачий концерт на составляющие — можно услышать детский шёпот, обеспокоенно произносящий: «Не смотри».
Константин вновь поднял взгляд и обомлел.
Нет, всё же на остановке кто-то стоял. Фигура теперь была развернута в его сторону — чётко виднелись руки, расставленные слегка в стороны, будто специально, чтобы они не смешивались с телом в одно вытянутое тёмное пятно. Всё выглядело неправильным: Это было чрезмерно долговязым, совсем не по человеческим меркам; конечности непропорционально длинными и едва заметно дëргались, но достаточно, чтобы можно было разглядеть движения; плечи силуэта были слишком угловатыми, до мультяшности, что выглядело совсем иначе, нежели у человека в привычном понимании. Голова — её будто не было, или правильнее даже сказать, что она не умещалась в стереоскопическую картину глаз, а размывалась небесным водопадом и будто уходила куда-то вверх за край, по длинной шее.
Оно выглядело, точно тень скрученных марионеточных нитей, тянущихся с неба.
— Твою мать... — дрожащим голосом не выдержал Константин. Он резко подскочил, самопроизвольно попятившись, но споткнулся об ступени и болезненно сел обратно. Пытаясь не отрывать взгляд от фигуры, Савельев пополз по ступенькам вверх, пока навес надземного перехода его не скрыл, и только тогда он смог вздохнуть полной грудью. Но вместо облегчения пришёл холод: не тот, что от дождливой осени и мокрой одежды, а глубинный — прорастающий будто изнутри костей. Константин пару раз щёлкнул зубами и сжал челюсти, чувствуя, как до боли в дëснах давит на череп, а затем расслышал то, о чём боялся думать больше всего: «Верни меня отсюда» — детский шёпот в шуме дождя.
Он не смог обернуться — шея словно превратилась в одну негнущуюся деталь, а по затылку пробежали мириады насекомых. Мышцы рук и ног непроизвольно напряглись, внутренне готовясь рвануть стометровку, от которой зависела его жизнь.
«Я здесь».
Савельев побежал.
Непонятно откуда взявшаяся темнота заполнила остеклëнную трубу надземного перехода, будто резко наступила непроглядная ночь. Отчетливый нарастающий гул, звучащий или в голове, или сразу со всех сторон начал давить на рассудок, расщепляя сознание на частицы полных первородного ужаса. Глаза отказывались моргать, сохли под неосязаемым дождём, в попытках вглядеться в темноту, а язык прилип к нёбу. Конечности сводило судорогой, но Константин не останавливался: продолжал бежать прямо, не имея желания добежать до конца.
Что-то последовало за ним. Что-то огромное, сотрясающее пустоту, вызывающее обратную вибрацию. Гул резко стал невыносимо громким, будто весь мир превратился в чужое — заметил его и взорвался сиреной. Ноги утопали в чём-то вязком и податливом, теряя сцепление и проваливаясь... Куда-то внутрь. Это «что-то» неумолимо приближалось, и глаза уже рисовали: слишком высокое, худое, словно спутанное в жгут — живая трещина в ночном небе, пытающаяся затянуть его в свою кричащую черноту. Может, оно так и выглядело — в этом Константин больше не сомневался. И когда он в ужасе поднял голову вверх, пересиливая жгучую боль в конечностях, увидел: перевернутое дно колодца, смотрящее на него спиралью не то звёзд, не то сверкающих капель.
«Найди...»
Он резко остановился, поглощённый космической пустотой, не веря тому, что услышал. Голос раздался почти у самого уха, отчётливо. Только сейчас он узнал его, разобрал в бесконечности исчезнувших шумов. За 20 лет он нисколько не изменился, как и не был забыт, сколько бы Константин не пытался. Осень больше не пахла, а звуков ливня не было — только почти осязаемая мокрая ткань прошлого, не забытая. И темнота перед глазами.
— Пойдём, Костя, — маленькая ладонь обхватила его руку, но голос раздался сверху, откуда на него смотрело живое небо. Тревога схлопнулась, кольнув в груди и превратившись в нечто иное: спокойствие. Кажется, где-то вдалеке мерцал свет фонаря, но он мигнул раз, другой — и погас. Бежать больше некуда: в этом осознании отсутствовала надежда, но было облегчение — Саша ждал его здесь, внутри пустых страниц книги, 20 лет. Как и хотел в далёком прошлом, читая сказки. И Костя не мог его оставить — только не снова.
***
Дождя больше нет. Асфальт мокрый, блестит в свете фонарных столбов и огней редких проезжающих автомобилей. Где-то вдалеке поёт ночная птица.
А на остановке пусто. И нет ни следов, ни теней.
***
Примерно десять лет назад Константин, будучи тринадцатилетним ребёнком, потерял лучшего друга. Случилось это в начале осени — в аномально дождливый день, когда он и Саша возвращались из городской библиотеки. Они часто приходили туда после обеда, чтобы с группой детей помладше посмотреть пару эпизодов мультсериала «Маска». Книги маленький Костя читать не любил, хотя и был старше друга на два с половиной года. Саше напротив: очень нравились рассказы Ханса Кристиана Андерсена. Порой Костя подшучивал над другом, что тот придурковатый для своего возраста и всё ещё верит в сказки, будто сюжеты написанные там настоящие. Но Саша же, скорее, просто хотел в них верить, ведь рос в не самой благополучной семье. Его родителей Костя даже не разу не видел в живую, отчего рассказы друга навеивали на него тоску, а порой и тревогу: «Мама и папа как все: живут сами по себе. Я тоже. Они не любят, когда я громко разговариваю или хожу по дому. Но и мне тоже не хочется там ходить. Без них даже веселее».
И наступила ранняя осень.
В тот день Саша внезапно сказал ему, что пока они не стали взрослыми, то могут попасть в сказку, хоть прямо сегодня. Очередная детская глупость, пестрящая наивностью — думал Костя, но не мог отрицать одну вещь: он впервые видел, чтобы его друг был так взбудоражен и по-настоящему счастлив. В тот день они бежали быстро. Бежали через тёплый дождь вдоль панельных домов, словно пытаясь обогнать падение капель. Они не пытались скрыться — им было незачем.
И, казалось, это могло продолжаться бесконечно долго, но ровно до того момента, пока Саша радостно не вскрикнул и не свернул в сторону, исчезнув в непроглядном ливне. Костя же продолжал бежать прямо, ожидая, что друг вот-вот покажется, вернувшись на тропу.
Так он думал, пока не добежал до подъезда в свой дом, и пока дождь не прекратился.
А Саша так и не вернулся.
Всё это время Костя просто ждал, почему-то боясь позвать друга по имени. А затем ушёл домой, потому что близился вечер. На следующие день друг не пришёл на его площадку, как и не пришёл в выходной. В те же сутки уже шли поиски.
Костя почему-то знал, что Сашу не найдут, и это осознание вызывало в нём не тревогу, а трагическое принятие, заставляя с каждым днём глубже замыкаться в себе. Он прожил тот год, стараясь не вспоминать друга, ведь с воспоминаниями приходило только знакомое от его рассказов — чувство тоски и пустоты внутри.
***
Силуэт был действительно высоким.
Константин присел на ступеньку и задумался, почему эти воспоминания вдруг всплыли спустя столько лет. Не то чтобы его продолжала тревожить та история, мешала как-то жить или просто частенько напоминала о себе — она просто не хотела быть забытой, будто что-то значила. Будто намекала, что хочет быть законченной.
Он с интересом начал рассматривать человека на остановке, будто с каким-то опасением ожидая, когда тот начнёт хоть что-нибудь делать. Но одинокая фигура оставалась неподвижной. И только спустя некоторое время Савельев начал перебирать варианты, что это может быть вовсе не человек: какой-то столб, установленный у бордюра, или живая тень телеграфной опоры — должно было быть объяснение. Следом Константин заметил, что никого из прохожих, пусть и в столь поздний час, и ужасную погоду, попросту нет. Может это просто совпадение? Знакомые, но в то же время столь позабытые ощущения стали проникать в самое нутро, дёргая за душевные нервы. Савельев передёрнулся от холода и с тревогой опустил взгляд, уставившись на мокрые шнурки. Дождь теперь бил по ушам точно белый шум, и даже могло показаться, что раздели этот кошачий концерт на составляющие — можно услышать детский шёпот, обеспокоенно произносящий: «Не смотри».
Константин вновь поднял взгляд и обомлел.
Нет, всё же на остановке кто-то стоял. Фигура теперь была развернута в его сторону — чётко виднелись руки, расставленные слегка в стороны, будто специально, чтобы они не смешивались с телом в одно вытянутое тёмное пятно. Всё выглядело неправильным: Это было чрезмерно долговязым, совсем не по человеческим меркам; конечности непропорционально длинными и едва заметно дëргались, но достаточно, чтобы можно было разглядеть движения; плечи силуэта были слишком угловатыми, до мультяшности, что выглядело совсем иначе, нежели у человека в привычном понимании. Голова — её будто не было, или правильнее даже сказать, что она не умещалась в стереоскопическую картину глаз, а размывалась небесным водопадом и будто уходила куда-то вверх за край, по длинной шее.
Оно выглядело, точно тень скрученных марионеточных нитей, тянущихся с неба.
— Твою мать... — дрожащим голосом не выдержал Константин. Он резко подскочил, самопроизвольно попятившись, но споткнулся об ступени и болезненно сел обратно. Пытаясь не отрывать взгляд от фигуры, Савельев пополз по ступенькам вверх, пока навес надземного перехода его не скрыл, и только тогда он смог вздохнуть полной грудью. Но вместо облегчения пришёл холод: не тот, что от дождливой осени и мокрой одежды, а глубинный — прорастающий будто изнутри костей. Константин пару раз щёлкнул зубами и сжал челюсти, чувствуя, как до боли в дëснах давит на череп, а затем расслышал то, о чём боялся думать больше всего: «Верни меня отсюда» — детский шёпот в шуме дождя.
Он не смог обернуться — шея словно превратилась в одну негнущуюся деталь, а по затылку пробежали мириады насекомых. Мышцы рук и ног непроизвольно напряглись, внутренне готовясь рвануть стометровку, от которой зависела его жизнь.
«Я здесь».
Савельев побежал.
Непонятно откуда взявшаяся темнота заполнила остеклëнную трубу надземного перехода, будто резко наступила непроглядная ночь. Отчетливый нарастающий гул, звучащий или в голове, или сразу со всех сторон начал давить на рассудок, расщепляя сознание на частицы полных первородного ужаса. Глаза отказывались моргать, сохли под неосязаемым дождём, в попытках вглядеться в темноту, а язык прилип к нёбу. Конечности сводило судорогой, но Константин не останавливался: продолжал бежать прямо, не имея желания добежать до конца.
Что-то последовало за ним. Что-то огромное, сотрясающее пустоту, вызывающее обратную вибрацию. Гул резко стал невыносимо громким, будто весь мир превратился в чужое — заметил его и взорвался сиреной. Ноги утопали в чём-то вязком и податливом, теряя сцепление и проваливаясь... Куда-то внутрь. Это «что-то» неумолимо приближалось, и глаза уже рисовали: слишком высокое, худое, словно спутанное в жгут — живая трещина в ночном небе, пытающаяся затянуть его в свою кричащую черноту. Может, оно так и выглядело — в этом Константин больше не сомневался. И когда он в ужасе поднял голову вверх, пересиливая жгучую боль в конечностях, увидел: перевернутое дно колодца, смотрящее на него спиралью не то звёзд, не то сверкающих капель.
«Найди...»
Он резко остановился, поглощённый космической пустотой, не веря тому, что услышал. Голос раздался почти у самого уха, отчётливо. Только сейчас он узнал его, разобрал в бесконечности исчезнувших шумов. За 20 лет он нисколько не изменился, как и не был забыт, сколько бы Константин не пытался. Осень больше не пахла, а звуков ливня не было — только почти осязаемая мокрая ткань прошлого, не забытая. И темнота перед глазами.
— Пойдём, Костя, — маленькая ладонь обхватила его руку, но голос раздался сверху, откуда на него смотрело живое небо. Тревога схлопнулась, кольнув в груди и превратившись в нечто иное: спокойствие. Кажется, где-то вдалеке мерцал свет фонаря, но он мигнул раз, другой — и погас. Бежать больше некуда: в этом осознании отсутствовала надежда, но было облегчение — Саша ждал его здесь, внутри пустых страниц книги, 20 лет. Как и хотел в далёком прошлом, читая сказки. И Костя не мог его оставить — только не снова.
***
Дождя больше нет. Асфальт мокрый, блестит в свете фонарных столбов и огней редких проезжающих автомобилей. Где-то вдалеке поёт ночная птица.
А на остановке пусто. И нет ни следов, ни теней.
(голосов: 5)
Категория: Страшные рассказы
Единственное, мне лично не очень понятна связь тёмной фигуры с темой детства и остального, кажется немного инородным. От чего смысл делается лично для меня не до конца однозначным и понятным. Мб проблема моего восприятия.
Стиль хороший, но немного душноватый, отдающий духом литературы 18-19 века. Но является ли это проблемой? Вот не знаю. Наверное, порогом вхождения. Ещё позабавило то, что в определённый момент начинаешь замечать, что предложения почти все - сложные, т.е. с кучей деепричастных и прочих конструкций. Это прикольно и, что интересно, читать то не мешает.
Меланхолично, понравилось.
Удачи и счастья вам!