1000 причин стать убийцей - Неотправленное письмо
Письмо Галины Николаевны из исправительной колонии №4. Неотправленное.
Адресат: Кирилл Дроздов, 2004–2023
Сынок,
Я не знаю, куда писать.
У тебя больше нет адреса.
Ни квартиры, ни почтового ящика, ни телефона. Только дата в документах.
Поэтому я пишу сюда, на бумагу, как будто ты это читаешь. Может, читаешь.
Тебе было девятнадцать, когда я тебя убила.
Мне — сорок пять.
И вот теперь мне сорок шесть.
Один год без тебя. Один год с тобой.
Потому что ты не ушёл. Ты остался. В стенах, во снах, в пальцах — особенно когда я мыла ступку, ту самую, которой убила тебя.
Адресат: Кирилл Дроздов, 2004–2023
Сынок,
Я не знаю, куда писать.
У тебя больше нет адреса.
Ни квартиры, ни почтового ящика, ни телефона. Только дата в документах.
Поэтому я пишу сюда, на бумагу, как будто ты это читаешь. Может, читаешь.
Тебе было девятнадцать, когда я тебя убила.
Мне — сорок пять.
И вот теперь мне сорок шесть.
Один год без тебя. Один год с тобой.
Потому что ты не ушёл. Ты остался. В стенах, во снах, в пальцах — особенно когда я мыла ступку, ту самую, которой убила тебя.
Ты знаешь, я не сразу поняла, что сделала.
Когда ты упал, мне показалось, ты просто отыгрываешь — как в детстве, когда мы боролись на кухне, а ты притворялся побеждённым.
Я даже сказала: «Вставай, хватит дурить».
А потом увидела кровь.
И тишину.
Такую тишину, которую я не слышала с тех пор, как ты научился говорить.
Сначала я думала, что ты станешь врачом.
Ты лечил плюшевые игрушки, бинтовал кошке лапы, слушал сердцебиение фонендоскопом-игрушкой.
Ты хотел спасать, а потом — начал красть.
Ты взял сначала сто рублей, потом пятьсот, потом десять тысяч.
Ты не просил — ты брал.
Я спросила, зачем?
А ты ответил: «Ну ты же мама».
Ты сказал это, как будто это приговор. Как будто это значит: «Не имеешь права не дать».
Я плакала. Кричала. Молчала.
Стирала тебе футболки, когда ты приходил с запахом алкоголя, табака.
Ты не спрашивал, как мой день.
Ты спрашивал, где лежит наличка.
Я не убила тебя в порыве.
Я убила тебя в отчаянии.
Когда ты стоял в кухне с деньгами в руках, отложенными на новый холодильник, сказал, что холодильник мне не нужен, что всё равно умру раньше, чем он сломается — я поняла, что ты умер первым.
Не я.
Ты.
Ты знаешь, я вспоминаю тебя маленьким.
У тебя были синяки от велосипеда, ты плакал, когда уронил мороженое.
Ты не знал, что я зашивала тебе рюкзак по ночам, чтобы он дожил до выпускного.
Ты знал только то, что у тебя всё есть.
Потому что я тебя любила.
А теперь я сижу в камере с двумя женщинами.
Одна — за кражу, другая — за убийство мужа, который её бил.
Они не спрашивают за что я.
Они просто смотрят.
Иногда — с жалостью. Иногда — с пониманием. Иногда — с ужасом.
Но не осуждают.
Знаешь что странно?
Я скучаю.
Скучаю по тебе до того, каким ты был.
По мальчику, который просил сварить ему гречку и рассказывал сны.
По юноше, который злился, когда я гладила ему рубашку.
По человеку, который, возможно, был внутри тебя, но я так и не дождалась, когда он вернётся.
Я не прошу прощения.
Мне его не дадут. Ни люди, ни небо.
Я просто прошу — не исчезай полностью.
Я помню, как ты заснул на моём плече в поезде. Тебе было десять.
Ты уткнулся в меня и сказал:
— Мам, я всегда с тобой буду. Даже когда вырасту. Всегда.
Наверное, это и есть проклятие.
Ты правда всегда со мной.
Даже теперь.
Навсегда —
Мама.
Когда ты упал, мне показалось, ты просто отыгрываешь — как в детстве, когда мы боролись на кухне, а ты притворялся побеждённым.
Я даже сказала: «Вставай, хватит дурить».
А потом увидела кровь.
И тишину.
Такую тишину, которую я не слышала с тех пор, как ты научился говорить.
Сначала я думала, что ты станешь врачом.
Ты лечил плюшевые игрушки, бинтовал кошке лапы, слушал сердцебиение фонендоскопом-игрушкой.
Ты хотел спасать, а потом — начал красть.
Ты взял сначала сто рублей, потом пятьсот, потом десять тысяч.
Ты не просил — ты брал.
Я спросила, зачем?
А ты ответил: «Ну ты же мама».
Ты сказал это, как будто это приговор. Как будто это значит: «Не имеешь права не дать».
Я плакала. Кричала. Молчала.
Стирала тебе футболки, когда ты приходил с запахом алкоголя, табака.
Ты не спрашивал, как мой день.
Ты спрашивал, где лежит наличка.
Я не убила тебя в порыве.
Я убила тебя в отчаянии.
Когда ты стоял в кухне с деньгами в руках, отложенными на новый холодильник, сказал, что холодильник мне не нужен, что всё равно умру раньше, чем он сломается — я поняла, что ты умер первым.
Не я.
Ты.
Ты знаешь, я вспоминаю тебя маленьким.
У тебя были синяки от велосипеда, ты плакал, когда уронил мороженое.
Ты не знал, что я зашивала тебе рюкзак по ночам, чтобы он дожил до выпускного.
Ты знал только то, что у тебя всё есть.
Потому что я тебя любила.
А теперь я сижу в камере с двумя женщинами.
Одна — за кражу, другая — за убийство мужа, который её бил.
Они не спрашивают за что я.
Они просто смотрят.
Иногда — с жалостью. Иногда — с пониманием. Иногда — с ужасом.
Но не осуждают.
Знаешь что странно?
Я скучаю.
Скучаю по тебе до того, каким ты был.
По мальчику, который просил сварить ему гречку и рассказывал сны.
По юноше, который злился, когда я гладила ему рубашку.
По человеку, который, возможно, был внутри тебя, но я так и не дождалась, когда он вернётся.
Я не прошу прощения.
Мне его не дадут. Ни люди, ни небо.
Я просто прошу — не исчезай полностью.
Я помню, как ты заснул на моём плече в поезде. Тебе было десять.
Ты уткнулся в меня и сказал:
— Мам, я всегда с тобой буду. Даже когда вырасту. Всегда.
Наверное, это и есть проклятие.
Ты правда всегда со мной.
Даже теперь.
Навсегда —
Мама.
(голосов: 4)
Категория: Страшные рассказы
5.