1000 Причин стать убийцей - Честная формула жизни
Он был экономистом. Точным, как смертный приговор.
Говорил в формулировках, будто печатал — аккуратно, без эмоций, с уверенным курсором в глазах.
Он всюду повторял одну мысль:
— Каждый человек, не приносящий пользы обществу, обязан платить за право жить.
— Инвалид — просто бесполезный.
— Интроверт — балласт.
— Никакой романтики. Только цифры. Ценность жизни можно вычислить.
Он называл это «Честной формулой жизни».
Предлагал ввести налог на ничтожность. Ставки — дифференцированные.
Без семьи — 10%. IQ ниже 90 — 12% налог. Без образования — 15%. Психические расстройства — 30%. Бедность? — Признак непригодности.
Гуманизм? — Убыточная идеология.
Говорил в формулировках, будто печатал — аккуратно, без эмоций, с уверенным курсором в глазах.
Он всюду повторял одну мысль:
— Каждый человек, не приносящий пользы обществу, обязан платить за право жить.
— Инвалид — просто бесполезный.
— Интроверт — балласт.
— Никакой романтики. Только цифры. Ценность жизни можно вычислить.
Он называл это «Честной формулой жизни».
Предлагал ввести налог на ничтожность. Ставки — дифференцированные.
Без семьи — 10%. IQ ниже 90 — 12% налог. Без образования — 15%. Психические расстройства — 30%. Бедность? — Признак непригодности.
Гуманизм? — Убыточная идеология.
— Государство не должно спонсировать обуз, — говорил он. — Должно инвестировать в тех, кто растёт.
— Одиннадцать лет школы ради кассира? Это не образование — это трата.
— Субсидии ради будущего преступника? Это не поддержка — это спонсорство деградации.
Поначалу его приглашали в студии как диковинку. Потом — как злодея, ради рейтингов.
Он знал это. Ему нравилось. Он верил: его расчёты — точнее морали.
Пока не попал в прямой эфир вечернего шоу.
Она сидела напротив. Женщина в дешёвой серой куртке. Уставшее лицо. Волосы собраны кое-как.
Мать.
Сама поднимала ребёнка с тяжёлой формой эпилепсии.
Работала няней, по ночам — посудомойкой, по выходным — убирала подъезды.
Пособий не хватало. Мужа не было. Врачи списали сына.
Но она не списала.
— Я не жалуюсь, — сказала она. Голос тихий, как выжатый платок. — Я просто хочу, чтобы он дожил хотя бы до двадцати. Без унижений. Без боли.
Он слушал. Кивал. Улыбнулся уголком рта.
— По моей формуле, вы — должник. Почти на четыре миллиона.
— Ваш сын — инвестиционный провал.
— Ваш вклад в экономику — отрицательный.
— Вы оба — дефицит.
— Если бы таких, как вы, не было — бюджет был бы в плюсе.
Она посмотрела на него. На его чистую рубашку. Без пятен. Без запаха хлорки.
На его аккуратные ногти.
На его лёгкость, с которой он приговаривал её сына к бесполезности.
И сказала:
— Ты никогда не держал ребёнка, который судорожно бьётся у тебя на руках. Никогда не мыл чужие унитазы после смены в детсаду. Не стоял ночью в аптеке, молясь, чтобы хватило на таблетки. Ты даже не представляешь, каково это — жить, зная, что ты не нужен. И всё равно вставать. Всё равно мыть. Всё равно готовить кашу, потому что ребёнок не может есть твёрдое. А ты — считаешь это убытком? Я — убыток?
Тишина в студии не была тишиной. Это была давка молчания.
Ведущий застыл. Звукорежиссёр хлопнул по кнопкам, но забыв, какую нажать.
Операторы смотрели, не дыша.
Кто-то в зале тихо выругался.
А потом — звук.
Неправильный. Неэфирный.
Женщина взяла чашку со стола — толстую, рекламную, с логотипом канала.
Сжала её двумя руками.
И ударила.
Не в лицо. В висок.
Боковой резкий замах, с точностью человека, который моет полы по два часа в день.
Он не закричал. Он просто рухнул.
Голова откинулась. Стеклянный взгляд — в потолок.
Кровь стекала по воротнику. На пол. На кабель.
Кто-то завизжал.
Оператор уронил камеру.
Ведущий вскочил, бросился к столику, споткнулся.
Женщина стояла. Потом медленно села обратно.
Спокойно. Как после тяжёлого дня.
— Тогда я только что вернула часть долга обществу, — сказала она.
— В ноль. Даже, может, с процентами.
Потом были крики.
Паника.
Охрана прибежала через полторы минуты.
Она не сопротивлялась.
Сказала только:
— Пожалуйста, позвоните домой. Ребёнку нужен фенобарбитал в девять.
Её повезли в наручниках. Без слёз. Без истерики.
На видео которое попало в сеть, она выглядела не как убийца. Как уборщица, которую вызвали в кабинет директора.
Суд был быстрым. Резонансным.
Психиатрическая экспертиза признала её вменяемой.
Прокурор требовал 12 лет.
Судья дал 6.
Люди в зале плакали. Но не из-за него.
Ребёнка забрали органы опеки.
Первое время он жил в приюте. Потом — его взяла дальняя родственница из другого города.
Он не говорил. Только раскачивался на стуле и гладил свою старую игрушку — плюшевого медведя без глаза.
Про налог на ничтожность забыли. Формула исчезла.
Но каждый раз, когда кто-то говорил: «Бесполезный человек», — кто-то вспоминал тот эфир.
Ту чашку.
И тот голос:
— Я просто хотела, чтобы он дожил. Без унижений. Без боли.
— Одиннадцать лет школы ради кассира? Это не образование — это трата.
— Субсидии ради будущего преступника? Это не поддержка — это спонсорство деградации.
Поначалу его приглашали в студии как диковинку. Потом — как злодея, ради рейтингов.
Он знал это. Ему нравилось. Он верил: его расчёты — точнее морали.
Пока не попал в прямой эфир вечернего шоу.
Она сидела напротив. Женщина в дешёвой серой куртке. Уставшее лицо. Волосы собраны кое-как.
Мать.
Сама поднимала ребёнка с тяжёлой формой эпилепсии.
Работала няней, по ночам — посудомойкой, по выходным — убирала подъезды.
Пособий не хватало. Мужа не было. Врачи списали сына.
Но она не списала.
— Я не жалуюсь, — сказала она. Голос тихий, как выжатый платок. — Я просто хочу, чтобы он дожил хотя бы до двадцати. Без унижений. Без боли.
Он слушал. Кивал. Улыбнулся уголком рта.
— По моей формуле, вы — должник. Почти на четыре миллиона.
— Ваш сын — инвестиционный провал.
— Ваш вклад в экономику — отрицательный.
— Вы оба — дефицит.
— Если бы таких, как вы, не было — бюджет был бы в плюсе.
Она посмотрела на него. На его чистую рубашку. Без пятен. Без запаха хлорки.
На его аккуратные ногти.
На его лёгкость, с которой он приговаривал её сына к бесполезности.
И сказала:
— Ты никогда не держал ребёнка, который судорожно бьётся у тебя на руках. Никогда не мыл чужие унитазы после смены в детсаду. Не стоял ночью в аптеке, молясь, чтобы хватило на таблетки. Ты даже не представляешь, каково это — жить, зная, что ты не нужен. И всё равно вставать. Всё равно мыть. Всё равно готовить кашу, потому что ребёнок не может есть твёрдое. А ты — считаешь это убытком? Я — убыток?
Тишина в студии не была тишиной. Это была давка молчания.
Ведущий застыл. Звукорежиссёр хлопнул по кнопкам, но забыв, какую нажать.
Операторы смотрели, не дыша.
Кто-то в зале тихо выругался.
А потом — звук.
Неправильный. Неэфирный.
Женщина взяла чашку со стола — толстую, рекламную, с логотипом канала.
Сжала её двумя руками.
И ударила.
Не в лицо. В висок.
Боковой резкий замах, с точностью человека, который моет полы по два часа в день.
Он не закричал. Он просто рухнул.
Голова откинулась. Стеклянный взгляд — в потолок.
Кровь стекала по воротнику. На пол. На кабель.
Кто-то завизжал.
Оператор уронил камеру.
Ведущий вскочил, бросился к столику, споткнулся.
Женщина стояла. Потом медленно села обратно.
Спокойно. Как после тяжёлого дня.
— Тогда я только что вернула часть долга обществу, — сказала она.
— В ноль. Даже, может, с процентами.
Потом были крики.
Паника.
Охрана прибежала через полторы минуты.
Она не сопротивлялась.
Сказала только:
— Пожалуйста, позвоните домой. Ребёнку нужен фенобарбитал в девять.
Её повезли в наручниках. Без слёз. Без истерики.
На видео которое попало в сеть, она выглядела не как убийца. Как уборщица, которую вызвали в кабинет директора.
Суд был быстрым. Резонансным.
Психиатрическая экспертиза признала её вменяемой.
Прокурор требовал 12 лет.
Судья дал 6.
Люди в зале плакали. Но не из-за него.
Ребёнка забрали органы опеки.
Первое время он жил в приюте. Потом — его взяла дальняя родственница из другого города.
Он не говорил. Только раскачивался на стуле и гладил свою старую игрушку — плюшевого медведя без глаза.
Про налог на ничтожность забыли. Формула исчезла.
Но каждый раз, когда кто-то говорил: «Бесполезный человек», — кто-то вспоминал тот эфир.
Ту чашку.
И тот голос:
— Я просто хотела, чтобы он дожил. Без унижений. Без боли.
(голосов: 6)
Категория: Страшные рассказы
