Страшилка

Подруга бабушки рассказывала нам про жизнь свою в послевоенные годы. Была она тогда совсем маленькой, голодно было очень, и дети иногда просили хлеб у прохожих. А бывало, что и родители специально их попрошайничать отправляли. Вешали на шею детям что-то вроде сумочки, чтобы туда они хлеб собирали.

И был у нее такой случай.
Стоит на улице с котомкой, подходит к ней мужчина и говорит:
- Пойдем, я тебе хлеба дам.
Она и пошла. Долго он ее вел, пока не пришли они к землянке. Ну, знаете, есть такие вроде погреба, где соленья-варенья хранят. Открыл дверь, спускается вниз и ей говорит, чтобы за ним спускалась. А она почувствовала какой-то запах мерзкий, испугалась и бежать.

Он перешел дорогу в том же месте, где они переходили ее с Семеном. Вот аптека с вывеской, облупившейся от времени, вот крытая остановка, облепленная лоскутами афиш, а вот и мусорка, словно насмешливый гримасничающий монстр, с нарисованными на ней огромными, мультяшными глазами. Все было на своих местах, как будто время здесь остановилось, застыв в этом привычном, будничном пейзаже. Это означало, что он идет верным путем, по проверенному маршруту, который вел его к цели. Осталось только нырнуть за тот красный дом, который, словно маяк, всегда указывал дорогу, и за ним уже виднелся пятиэтажный кирпичный дом Семена – его друга и товарища, человека, с которым его связывала не только крепкая дружба, но и годы, проведенные бок о бок в стенах горного института.
Семен давно уже осел в столице, пустил корни в этом шумном, вечно спешащем городе. Его отец, человек, который, хоть и развелся с матерью, все же не забыл о сыне. Со временем, когда тот вырос и получил высшее образование, он пригласил Семена в Москву, обещая новые возможности и лучшую жизнь. И вот он, будучи проездом, решил воспользоваться приглашением Семена и заскочить к нему в гости.

Кухня, некогда уютное сердце их совместной жизни, теперь превратилась в студию. Яркий, неестественный свет кольцевой лампы, установленной прямо над большим столом с подставками, заливал пространство холодным, почти клиническим сиянием. Часто включающие в себя дополнительные полки и ящики для хранения посуды и кухонных принадлежностей, находясь под рукой. Отдельный модуль, который был расположен в центре кухне, предлагал дополнительное пространство для готовки. Со временем трапезная наполнялась смешанным амбре из кардамона, розового и белого перца, гвоздики с лимоном, мускатного ореха, и сплетающегося базилика с шафраном. Наташа, его Наташа, которую он знал и любил, теперь была не просто девушкой, а ведущей кулинарного стрима. Каждодневное мельтешение взад-вперёд, насыщенный цвет ингредиентов и бесконечный монолог с мерцающим экраном смартфона. Как же она много говорит со вшивыми анонимами и ноунеймыми. Пролетающий чат из комментариев, летящие поверху эмодзи со смеющимися рожицами и сердцами с часовыми прямыми трансляциями. Они что-то пишут, спрашивают, и она нескончаемым потоком отвечает и говорит, говорит, говорит. Без остановки. Каждый Божий день. Все эти движения и речи были направлены не на него, а на камеру, на невидимую, но вездесущую аудиторию. Она готовила, и каждый её жест, очередное отыгранное театральное слово, улыбка с шутками для разогрева были частью тщательно срежиссированного представления.

Предупреждение: Текст содержит натуралистические и отталкивающие сцены насилия.

Он слушал, как она жуёт.
Каждое утро. Каждый вечер. Снова и снова. Мягкое, сырое чавканье. Жирный хруст подтаявших кукурузных чипсов. Слюнявое смачивание булки языком. Отрыв зубами. Сквозь экран телевизора. Сквозь разговор. Сквозь его внутренний крик. Он не мог не слышать.

Она ела, как свинья.

Когда она рассасывала конфету, она делала это с открытым ртом. С таким звуком, будто кто-то выживает слизь из дохлой улитки. А когда жевала — всё напрягалось у него внутри. Слюни, которые стекали по её подбородку, она не замечала. Просто сглатывала. По десять, пятнадцать раз за ужин. Он считал.

Он пробовал говорить. Спокойно, сдержанно, без упрёков:
— С закрытым ртом, пожалуйста...
— Брось, — говорила она. — Я дома, можно и расслабиться.
А потом вонзалась зубами в ногу жареной курицы так, будто от неё зависело выживание всей нации.

Дождь, этот бесконечный, навязчивый аккомпанемент моей жизни, словно симфония серости и уныния, вновь стучал по подоконнику. Он стекал по мутному стеклу, образуя причудливые узоры, напоминающие мне о мимолетности всего сущего, о его неизбежном разложении и возвращении в прах. Эти маслянистые разводы, играющие при свете уличных фонарей на поверхности грязных луж, казались символом моего существования – отражением искаженной реальности, в которой я обречен влачить свое жалкое существование. Запах сырой земли и гниющей листвы, проникающий сквозь щели старых рам, лишь усиливал это ощущение тлена, напоминая о бренности плоти и неотвратимости смерти. Этот район, эта окраина города, с ее грязными переулками и обшарпанными фасадами, словно специально создана для таких, как я – для тех, кто предпочитает скрываться в тени, растворяться в серой массе, оставаясь незамеченными и неопознанными.

Звонок, резкий и неожиданный прервал мои философские размышления. Я отложил книгу – старенький томик «Опытов» Монтеня, который, словно старый друг, всегда был готов утешить меня своим скептическим взглядом на человеческую природу. В его мудрых и ироничных рассуждениях я находил своеобразное оправдание своим собственным поступкам, подтверждение тому, что в мире нет ничего нового, что все уже было сказано и сделано до нас, и что мораль – это всего лишь удобная фикция, призванная скрыть истинную сущность человека.

Взглянув в глазок, я увидел двух мужчин в темных плащах, их лица скрыты под козырьками кепок. Полиция. Вздох. Предсказуемо и неприятно.

Одна семья закупалась продуктами на рынке. Проходя мимо прилавок, они услышали низкий, немного хриплый с оттенком настойчивости голос старика: "Мясо! Свежее мясо! Подходите, покупайте! Сделаю скидку". На прилавке лежали аккуратные куски мяса — бёдра, похожие на говядину: ярко-красные, с блестящей поверхностью и свежим запахом. Мясо выглядело очень аппетитно, привлекало глаз своим свежим видом.
— Почём мясо? — спросил отец семейства.
— Недорого, вам отдам в полцены.
— Дай Бог Вам здоровья, отец! — мужчина кивнул и расплатился со стариком. В руках у него оказался пакет весом около пяти килограмм. Вся семья взяла его и отправилась домой.
— Приятного аппетита, сынок. — ответил старик с улыбкой, которая казалась слишком широкой и немного зловещей. Его лицо было покрыто морщинами, кожа казалась бледной и нездоровой, а глаза — мутными и холодными. Он был одет в старую потёртую куртку и капюшон, скрывающий лицо. Его длинные тонкие пальцы с ногтями были покрыты грязью, а из-под капюшона торчали седые редкие волосы.

В XVIII веке провинцию Жеводан на юге Франции терроризировало животное-людоед. Подобные страшилки были популярны в Средние века. Но XVIII век — это куда более цивилизованное время. И сохранилось множество воспоминаний и записей. Прозвище волкоподобного существа, зверя-людоеда, терроризировавшего север французского графства Жеводан, а именно селения в Маржеридских горах на юге Франции, на границе исторических регионов Овернь и Лангедок, с 1 июня 1764 по 19 июня 1767 года. В течение трёх лет было совершено до 250 нападений на людей, 119 из которых закончились смертями. Согласно другим источникам, было зарегистрировано от 88 до 124 нападений, часто заканчивающихся смертью. Несколько нападений были зарегистрированы на юге Оверни и на севере Виваре и Руэрга.

Статуя на стадионе

Жил-был один дядя. И у него было золотое кольцо. А сам дядя был спортсмен. А кольцо ему мешало: все сваливается и сваливается. Он взял и надел его на палец статуе, которая там на стадионе стояла. И ушел. А статуя подумала: "Раз он мне кольцо надел, значит, мы с ним обвенчались".
Закончилась тренировка, пришел дядя за кольцом, а снять никак не может. Так и ушел. Лег он ночью с женой спать. А в 12 часов статуя пришла, жену сбросила и сама легла на кровать. Обняла дядю, а он проснулся и вздохнуть не может. Тут петух прокричал, и статуя ушла.
А утром все увидели: стоит статуя к дому задом, а была передом (просто она повернуться не успела). А у дяди того так и осталась бронзовая полоса от объятий. Он рассказал все, что ночью было, но ему не поверили. Но дали статуе игрушку - она и ее обняла, и полоса осталась. Тогда статую в колокол слили.
И зазвонил один раз колокол - и война началась, и пришли фашисты, и жену дяди того мучили и убили. И когда еще колокол стукнет - беда будет...

Девочка с зелеными глазами

Однажды две девочки пошли купаться на реку. Но пошли ночью, потому что проспорили мальчикам в карточной игре. Одна девочка испугалась и не пошла, а вторая сказала:
- Ты что, боишься? Ха-ха! Это же всего лишь спор. Ничего не случится!
Пришла она к реке и сидит. Купаться боится.
Ровно в полночь выходит из воды маленькая девочка. И говорит:
- Что же ты не пошла с подругой? Я тебя давно жду. - И как сверкнет своими глазами.
На следующий день ту девочку нашли в воде, а у нее вместо своих глаз... были зеленые глаза.

Вечерело. На даче было прохладно и хотелось растопить печку. Из старого журнала вырвала несколько страниц, бегло пробежала по ним взглядом и углубилась в чтение рассказа, написанного Аркадием Буховым ещё в 1932 году, но актуального и в наше время. Ниже привожу рассказ дословно. Приятного чтения!

«На скользкой верхушке кокосовой пальмы сидела старая, худая обезьяна и пыталась тяжёлым, шершавым орехом попасть в белокурую девочку, робко выглядывающую из палатки. Серый жирный удав сердито шипел в колючем кустарнике и деловито присматривался узкими глазками к женщине, раскладывавшей костёр.
— Грета, иди в палатку и разбуди отца! — нервно прикрикнула женщина. — Вчера обезьяны в полчаса так забили лошадь, а ты ещё маленькая, для тебя и хватит и одного ореха... Наповал!
— А почему папа ходит один по лесу? Разве он крепче лошади?
— Лошадь не имеет учёных степеней, а твой папа — европейский профессор и живёт в африканском лесу, чтобы изучать растения. Он должен ходить.
— А папочку сегодня убьют людоеды из племени нгао-тоя?