Страшилка

Она умерала на его руках. Ей было 32. Казалось, вся жизнь, которая планировалась после их свадьбы, впереди. Но у смерти были другие планы. Болезнь уносила её душу всё дальше, в какой-то неизвестный человеку мир. Он держал руку умирающей жены.
- Не всем мечтам суждено сбыться, Тод. Может как-нибудь свидимся на небесах. - кашель прервал слова девушки.
- Ну-ну, тише, дорогая. Я буду любить тебя вечно, Офелия. Ты первая и последняя моя любовь.
Она улыбнулась. Сжала крепче его ладонь. Её глаза закрылись и больше не открылись. Для Тода эта смерть была равнозначна его собственной смерти. Часть молодого человека, которую он заключил в ней, улетела навсегда от него. Через пару дней Тод похоронил Офелию. В тот день он вернулся домой поздно. Не переодеваясь, он уселся в кресло. Рядом на тумбочке стояла фотография, сделанная на их свадьбе. Он взял её. Провёл рукою по части фотография где была его умершая любовь.
- Эх, Офелия... Если бы ты могла представить, как сильно мне тебя не хватает. Твой нежный голос был музыкой моей никчёмной жизни. Глаза, за которые я тебя полюбил, закрылись навсегда. Я ослеп без них. - на фотографию упали слёзы. - Если бы я мог попасть туда где томятся души мертвы...

"Все мы немного сумасшедшие". - Макс едва разбирает стёршиеся белые буквы, кое-как накорябанные мелом на асфальте, и сжимает губы в тонкую линию, слегка приподнимая уголки. Сумасшедшие? Это вряд ли. Скоро Максу исполняется тридцать, и все юношеские переживания давно выветрились из головы вместе с последним весенним и таким же легкомысленным ветерком. Макс достаёт сигарету и делает затяжку. Мимо проносится поток из белых, красных - да абсолютно любой расцветки! - машин. Макс идёт вперёд, изредка озираясь по сторонам. "На работу бы не опоздать", - проносится ланью в голове и тут же скрывается в дремучем лесу таких же обыденных мыслей. Забавно, Макс никогда не верил во всю эту паранормальную чушь и одновременно с эти работает ведущим на каком-то "мистическом" канале. А что? Работа непыльная, получает он достаточно, чтобы прокормить себя и кота. Во всяком случае, это лучше, чем...

- Простите! Это Вы тот самй Максим Далин с "МистикКанала"? Я такая фанатка Вашей передачи! Можно совместное фото? - звонкий женский голосок режет по ушам, прорываясь червяком в самые недра уставшего мозга.
- Да, конечно, - Макс едва заметно вздыхает, когда молодая девушка уносится со скоростью торпеды на своих тонюсеньких шпильках в сторону автобусной остановки.

Было обычное будничное утро. Я, как обычно, проснулся в 8 часов утра. Умылся, приготовил себе кофе и вышел на балкон. Яркое летнее солнце уже начинало беспощадно припекать, но от этого спасал все еще прохладный не нагретый ветерок. Он приятно обдувал мое сонное лицо. Во дворе царила мертвая тишина, лишь изредка ее нарушали торопливые шаги прохожих, спешивших по своим делам. Я прикрыл глаза и глубоко вдохнул свежий воздух.
- Отличное начало дня, - подумал я и, допив бодрящий, почти остывший напиток, пошел собираться.
На часах уже было 8:45, а это значило, что до начала работы оставались какие-то 40 минут.
- Погорячился с отличным началом, - не громко чертыхаясь, я застегивал последние пуговицы на своей клетчатой рубашке. Быстро надев слегка потертые кроссовки и попрощавшись со своим котом, я мигом захлопнул входную дверь и направился в сторону лифта. Жили мы с пушистым другом в обычной пошарпанной девятиэтажке, где все оставляло желать лучшего, в том числе и лифт. Чаще всего я предпочитал спускать по лестнице, несмотря на то, что жил на самом верхнем этаже. Полезное занятие, которое сравнимо с утренней зарядкой. Но сегодня было исключение, моя машина находилась в ремонте, поэтому лишнего времени у меня не было. Нажав на кнопку вызова лифта, я принялся ждать. Старый подъемный механизм заработал и лифт со скрипом, как улитка, начал поднимать вверх.

Утро. За окном дождь. Серый город, листьев на деревьях нет. Осень, ненавижу это время года. Сира все еще спит, а я копаюсь в воспоминаниях. Скучать по одному человеку уже почти больше двух лет невозможно грустно. Я его так любила.
Слеза скатилась по моей щеке, я начала рыдать
- Саля! - Сира проснулась, она крепко меня обняла и начала успокаивать.
Но я никак не могла. Мне так больно, кто бы знал, что я сейчас чувствую, он не вернется никогда.
- Саля успокойся.
- Я... Т... Так... Нне... Не ммогу... - я плакала и плакала.
Минут 5 я еще не отходила, но потом все-таки успокоилась. Мы поели и пошли на учебу.

В вестибюле уже стояли наши друзья.
- Привеееет! - целуя в щеку крикнула Юля.
Она была весёлой и жизнерадостной, что нельзя сказать обо мне. Мы поздоровались и начали разговаривать.

Когда зазвонил телефон, со дня смерти Леонида прошёл уже месяц. Полночь. В доме жуткая холодина, а мне, чтобы ответить на звонок, приходится вылезать из-под одеяла. Елена уехала на выходные. Я в доме совсем один, а телефон всё звонит...
- Алло?
- Алло, Женя.
- Кто это?
- Ну, меня-то ты знаешь. Это Лёня говорит... старина Лёнчик.
Холод. Пронзительный, пробирающий до костей. В моей руке смертельно холодная пластмасса трубки.
- Леонид Скворцов умер четыре недели назад.
- Четыре недели, три дня, два часа и двадцать семь минут если уж быть точным.
Негромкий смех. Такой же негромкий, суховатый смех, который мне так часто доводилось слышать и раньше.

Он забежал за угол в старую грязную подворотню и задыхаясь сказал сам себе:
- Теряешь форму, Чарли!
Услышав шаги полицейских, он прижался к стене и задержал дыхание. После того как пробежала полиция, он вышел на улицы старого знакомого Лондона. Пройдя пару кварталов, Чарльз вышел на рынок. Потихоньку пройдясь по нему, он "одолжил" себе чёрную шляпу, коричневый шерстяной шарф и свежую газету "Таймс". Через несколько метров, надел шляпу, повязал шарф, сел на первую попавшуюся лавку и открыл газету пестревшую новостями: 17 ноября 1890 года, очередное повышение налогов, подготовка к очередной годовщине победы Великобритании в Великой Кровопролитной Войне (в которой вышеупомянутая страна забрала себе 90% территории Земного шара) и очередное убийство. Оглянувшись по сторонам, Чарльз увидел медленно идущую к нему девушку. У неё были рыжие волосы и зелёные глаза. Одета она была в серое тёплое платье. Укутавшись сильнее в шаль, она подошла и негромко произнесла:
- Здравствуй. Как прошло дело?

Последние несколько дней все было прекрасно, Сира начала ходить в институт со мной, там никто не знал о том что произошло. Всем она очень понравилась. У Сиры были длинные белокурые волосы и серые глаза, в общем, все в институте по ней сохли.

Мы пришли с учебы, поели, поговорили, погуляли. Вечером родители сказали что уезжают навестить бабушку, на пару дней. Они уехали. Как обычно смотрели телевизор или что-нибудь читали. Наступила ночь.

- Саляяя!
- О, боже, дай поспать.
- Саль, ну поговори со мной.
- Охх...

Небо звёздною гладью в такт искрит,
Желая тем чувством столь искомо
Душою вечною, инеем трепещущим болит,
Снова летать с тобою в небосводе невесома...

Устало чувствами играть,
Так хочется, ночами напролёт поговорить...
Просто внутривенными искрами пылать...
Просто неумело признаньями любить

С тобою обо всём, не зная времени говоря
С тобою по ночным облакам, невидимо летая
За руку держась, звёздами блестящими паря...
Тайными под покровами ночей, о тех губах мечтая...

Если путь прорубая отцовским мечом
Ты соленые слезы на ус намотал,
Если в жарком бою испытал что почем, -
Значит, нужные книги ты в детстве читал!
В. Высоцкий "Баллада о борьбе"

Глава 1

- Дедуля, расскажи про войну...
- Опять про войну? Тебе еще не надоело?
- Нет. Ты каждый раз вспоминаешь что-то новое и я люблю слушать как ты рассказываешь про то как ты был героем.
- Но я вовсе не был героем!
- Но у тебя же есть медаль в коробочке, я сам видел.
- Ты и туда добрался, негодник!

Я лежу на белоснежном песке, прислонившись спиной к старому бревну, выброшенному морем, открыв лицо налетающим порывам теплого бриза, смотрю вдаль на садящееся за горизонт солнце... ммм, бессвязные слова, удар... острая боль в виске, меня трясет... нет, это трясет меня чья-то рука, опять слова, крик, чувствую негатив... сознание, да я просыпаюсь, опять удар в голову... свет, боже... как режет глаза...

"Вставай, собака...", - эти слова моего мучителя выдернули меня из объятий Морфея.
Восемнадцатая ночь в плену. Я считаю каждый день в темном подвале... нет, не восходами солнца, потому как его лучи сюда не пропускают толстые заплесневелые от влаги стены, а сапогами моего тюремщика, мерзкого ублюдка, приносящего по утрам зловонную пайку в немытой собачьей миске. Проходя мимо меня, он всегда старается наступить побольнее на мои исхудалые ноги, вглядываясь взором грифа-падальщика, выпучив на меня отвратительный глаз, он ждет моей запоздалой реакции, крика, стона, он просто садист. Пронося мимо парашу с трехдневными испражнениями, всегда учтиво отольет через край за шиворот мне кружечку, другую... Я - ничтожество, я раздавлен, я уже не чувствую по отношению к нему злобы и ненависти, только желание... одно желание... убить...