Страшилка

Допрос Алексея Петрова.
— Ты скажи мне, зачем ты их убил? Пять человек, и это только известные нам. Ты убивал женщин, детей, нормальных людей. Что с тобой? Почему? Ты больной? Или ты возомнил себя Богом? — сдерживаясь, чтобы не перейти на крик спросил следователь.
— Что со мной? — резко ответил Алексей, голос зазвучал громче. — Ты видел, как мать бьёт ребёнка? Как родители ломают жизни детям? Я не начал это, я лишь закончил. Если бы я не сделал этого, кто бы сделал? Кто бы остановил их? Полиция? Нет, конечно. Никто бы это не закончил! Никогда!
— Ты просто монстр! Ты играешь в Бога, решая, кому жить, а кому нет. С чего ты решил, что имеешь право решать чужие судьбы! С чего ты решил, что имеешь право отнимать чужие жизни!
— Монстр? — Алексей рассмеялся, но смех был горьким. — Ты не знаешь, что такое жить в постоянном страхе. Не видел, как мой брат плакал от побоев матери, не слышал, как она меня душила в три года, не видел, как мой друг пытался покончить с собой, потому что у него не было ни капли любви в доме. А теперь ты говоришь, что я монстр?

Он был экономистом. Точным, как смертный приговор.
Говорил в формулировках, будто печатал — аккуратно, без эмоций, с уверенным курсором в глазах.

Он всюду повторял одну мысль:
— Каждый человек, не приносящий пользы обществу, обязан платить за право жить.
— Инвалид — просто бесполезный.
— Интроверт — балласт.
— Никакой романтики. Только цифры. Ценность жизни можно вычислить.

Он называл это «Честной формулой жизни».
Предлагал ввести налог на ничтожность. Ставки — дифференцированные.
Без семьи — 10%. IQ ниже 90 — 12% налог. Без образования — 15%. Психические расстройства — 30%. Бедность? — Признак непригодности.
Гуманизм? — Убыточная идеология.

— Проходи, располагайся, — сказал Вадик, открывая дверь и с любезной улыбкой пропуская гостя.
— О, спасибо, — отозвался Толик, переступая порог.
— Не стесняйся, чувствуй себя как дома. Я сейчас — в туалет на минутку и вернусь.
Фраза — как салфетка в кафе: брошена автоматически. Без смысла, без чувства. Просто вежливость. Но не для него.

Толик снял кеды, поставил их у стены строго параллельно друг другу. Повесил куртку в шкаф, будто жил здесь. Телефон — на тумбочку. Медленно прошёлся по комнате, заглядывая в ящики и полки, будто проверяя, всё ли на месте. Всё казалось новым — но до странного знакомым. Даже запах: пыль, лёгкий дезодорант и одиночество.

— Пивасик? — вернувшись, предложил Вадик.
— Конечно. Холодное?
— Самое то.

Преступление произошло в одной из квартир жилого дома на улице ..., в микрорайоне, где каждое окно одинаковое, а подъезды пахнут краской и сыростью. Убитый — Артём Жижин, тридцатиоднолетний инженер-конструктор. Работа, жена, ипотека, белый Renault Logan — ничем не примечательный человек. Его обнаружили мёртвым на полу в зале, рядом с работающим телевизором.

Канал был настроен на «мёртвый эфир» — серый рябящий экран, производящий шум белого спектра. Тот самый, что напоминает хруст снега под ногами или гул в ушах перед обмороком.

Причиной смерти оказался удар в висок тяжёлой стеклянной пепельницей. Орудие лежало рядом. Следов борьбы не было. Квартира не взломана. Жена погибшего была дома. Она и вызвала полицию.

— Знаешь как в одной истории девушка спалилась? Она дружила с другой девчонкой, они с первого класса были вместе, не разлей вода. Так вот, она её убила. Полицейские обнаружили тело её подруги и друзья писали ей, на что она ответила, что да, тело её убитой подруги обнаружили в палатке на пляже. В этом и суть, что нигде не говорилось, что тело было найдено именно в палатке. Да, на пляже, где они отдыхали. Они поссорились из-за парней и та девушка уехала, оставив свою подругу одну ночью в палатке, а на следующее утро её подругу нашли мёртвой, но нигде не сообщалось о том, что именно в палатке был найден труп её подруги. Так убийца и выдала себя.
— Чертовски жуткая история! Она явно сболтнула лишнего, не подумав. Такие детали, как нахождение тела именно в палатке, должны были оставаться неизвестными для тех, кто не участвовал в преступлении.

Белфорд задыхался в липком страхе. Габриэлла чувствовала его кожей, как предгрозовую духоту. Пропавшие девушки, словно растворившиеся в тумане, оставляли после себя лишь эхо паники и клочок ткани цвета солнца — жёлтое платье, зловещий символ, брошенный на алтарь их исчезновения. Габриэлла, с копной непокорных каштановых волос и глазами, в которых плясали искры любопытства и решимости, сидела за своим старым пианино. Пальцы, обычно порхающие по клавишам, сейчас нервно постукивали по лакированной поверхности. Мелодия, которую она пыталась сочинить, рассыпалась на фальшивые ноты, отражая хаос, царивший в её голове. Она была музыкантом, поэтом, писателем — человеком, привыкшим видеть мир сквозь призму искусства. Но сейчас, этот мир треснул, обнажив уродливую изнанку, и Габриэлла чувствовала себя обязанной заглянуть в эту трещину, найти ответ, который ускользал от полиции.

Холод пробирал до костей, несмотря на липкую, обволакивающую теплоту крови. Она лежала на каменном полу, вязком от багровой жижи, и каждый вдох отзывался острой болью в боку. Глаза, затуманенные шоком, медленно фокусировались на окружающем кошмаре. Подвал. Сырой, пропахший тленом и железом. И тела. Много тел, расположенных в каком-то жутком, симметричном порядке. Ритуально убитые. Рядом, в неестественной позе, застыла женщина. Ее шея была перерезана от уха до уха, а застывший взгляд устремлён в никуда. Она помнила её. Видела в городе, в кафе, с ребёнком. Теперь её глаза были пустыми колодцами, отражающими лишь мрак этого места. Внезапно, как удар молнии, пришло осознание. Она должна была быть одной из них. Жертвой. Но что-то пошло не так. Может, сопротивлялась слишком отчаянно? Может, ритуал дал сбой? Неважно. Главное — она жива. Пока. Притворившись мёртвой, она замерла, стараясь контролировать дыхание и биение сердца. Каждый звук, каждый шорох отдавался гулким эхом в её голове.

Письмо Галины Николаевны из исправительной колонии №4. Неотправленное.
Адресат: Кирилл Дроздов, 2004–2023

Сынок,
Я не знаю, куда писать.
У тебя больше нет адреса.
Ни квартиры, ни почтового ящика, ни телефона. Только дата в документах.
Поэтому я пишу сюда, на бумагу, как будто ты это читаешь. Может, читаешь.

Тебе было девятнадцать, когда я тебя убила.
Мне — сорок пять.
И вот теперь мне сорок шесть.
Один год без тебя. Один год с тобой.
Потому что ты не ушёл. Ты остался. В стенах, во снах, в пальцах — особенно когда я мыла ступку, ту самую, которой убила тебя.

Мне было восемь, когда я впервые увидела её фотографию. На ней девочка стояла босиком на пыльном полу в точно такой же ночнушке, как у меня. Тот же выцветший мишка, тот же вырванный шов на рукаве. Только она смотрела в объектив как-то... не по-детски.

Я нашла снимок случайно — в старом альбоме, который мама держала под стопкой скатертей, рядом с нафталиновыми шариками. Я листала страницы, как книжку с заклятиями. Всё было желтоватое, затхлое, старое. И вдруг — она. Вроде бы похожа на меня. Но нет. Не я.

Я принесла фото маме.
— Кто это? — спросила я.
Мама побледнела. Медленно села на край дивана. Помолчала. Потом сказала:
— Это была твоя сестра.
— Какая ещё сестра?
— Старшая. Но её больше нет.
— Почему?
— Она плохо себя вела.

Михаил Юрьевич Портнов, 47 лет. Вдовец, дважды лежал в психиатрической клинике после смерти жены. Не опасен для общества — так гласило заключение. Был отпущен под наблюдение районного психиатра, посещал встречи группы поддержки и проживал один в квартире, доставшейся от родителей.

Соседи описывали его как молчаливого, чистоплотного, «неприятного, но не агрессивного». Он работал из дома — вёл мелкие заказы на фрилансе. Чем конкретно он занимался никого не интересовало.

Предыстория

Полтора года назад Михаил перестал откликаться на имя. Буквально. На приёмах, в поликлинике, в банке, в аптеке — он либо молчал, либо говорил:
— Вы ошиблись. Меня так не зовут. Это не я. Не знаю о ком вы говорите.