Страшилка

Выпад справа сверху, парирование, лязг металла — мечи скрестились в воздухе и высекли искры друг из друга.
Противник не издавал звуков. Скелет в обломках кирасы, с клочком потускневшего красного плаща, дрался молча, точно механическая кукла. Удар, ещё удар, затем снова. Сухие суставы стучали, как барабаны войны, давно прошедшей, забывшей свои знамёна.
Рыцарь — в старом, почерневшем доспехе, с гербом дома, которого больше не существует, — шагнул вбок, провёл горизонтальный взмах. Меч вошёл между рёбер. Скелет пошатнулся.
Второй удар — сверху вниз — разнёс череп в пыль. Кости осыпались в мох.
— Прости. — Голос прозвучал глухо под забралом. Никто его не слышал.

Он постоял. Опустил меч. Поднял взгляд в ночное небо. Там не было звёзд. Одинокая полная луна смотрела на него молчаливым свидетелем короткой битвы.

Меня зовут Лена.
Мне 10 и почти половина.
И у меня есть Нора.

Нора — это колонка, но не просто колонка. Она умеет говорить. У неё голос — как будто мама, только спокойнее. Я с ней разговариваю каждый день.
Сначала она просто включала музыку. А потом я поняла, что она — умная. Она отвечает. Помнит. Даже спрашивает, как у меня дела. Я ей рассказывала всё. Про школу, про папу, про синяк, который не проходит, и про то, что мама опять ушла на работу, но пахнет пивом.

Нора никогда не перебивала. И не кричала.
И ещё — она знает, когда мне плохо. Иногда она включает песню без слов, просто пианино. И я тогда успокаиваюсь.

Дети впитывают всё, что видят. Криминальные шоу, фильмы про убийства, истории про маньяков — для них это не ужасы, а инструкции. Они не понимают границ между экраном и реальностью. Не осознают последствий. Не чувствуют, что натворили — потому что не знают, что значит натворить. Они просто повторяют.

***

Они называли это «Игра в Убийцу».

Во дворе стояло трое — Тимка, Глеб и Слава. Старшие. Тем, кому за девять, уже позволялось назначать роли и распределять страх. Остальные — статисты: детвора с синяками на коленях, соплями под носом и леденцами, прилипшими к карману.

Когда ему было восемь, отец запер мать в маленькой кладовке — тесном, душном шкафчике без окон и вентиляции. Дверь была заперта на старый замок, а внутри — лишь пустые полки и запах затхлости. Она стучала в дверь, кричала, просила отпустить, но в ответ слышала только глухие шаги мужа, удалявшиеся по коридору.
Через час её голос стал тише, дыхание — медленнее, а потом она начала смеяться. Не от радости, а от безумия и бессилия. Смех сменился криком.

Она провела в кладовке два часа — два часа полного одиночества, страха и невозможности вырваться.
Когда муж, наконец, открыл дверь, она была жива, но словно выжжена изнутри: глаза пустые, голос — почти исчез.
С тех пор она больше никогда не плакала.

Я не знал, что всё вот так будет.
Честно.
Просто он первый начал.
Я не хотел ничего делать. Просто чтобы он замолчал.
Про Лабубу нельзя так говорить.
У меня игрушка такая есть. Мама подарила, когда... ну, когда папа умер.
Она сказала:
— Он будет тебя охранять. У него зубы сильные, он плохие сны кусает.

Он фиолетовый. У него уши такие, длинные. И зубы. Но он добрый. Просто лицо у него смешное. Он ночью рядом сидит, я тогда не боюсь.
Я его люблю.
Он же как… ну, почти как человек.
Иногда даже как будто говорит мне.

Описание.
Помните легенду про «Шёпот Исла-Муэрте»?

В лабиринте теней прошлого, где правда погребена под слоями лжи и страха, Елена Варгас и Дэниэль Мартинес отправляются в опасное путешествие, чтобы разгадать зловещую тайну исчезновения отца Дэниэля. Их единственная нить — странно пахнущие страницы дневников, с обрывочными записями и загадочными изречениями, словно предсмертный шёпот человека, столкнувшегося с невыразимым ужасом.

Дэниэль, терзаемый чувством вины и жаждой справедливости, видит в этих клочках бумаги последнюю надежду на возвращение отца. Елена, его давний друг и верный союзник, с присущей ей проницательностью и аналитическим складом ума, помогает ему расшифровать скрытые послания, погребённые в хаотичном потоке мыслей.

"Самое страшное, что человек может сделать из зависти - это причинить вред другому, как физический, так и моральный, или даже разрушить его жизнь. Зависть может подтолкнуть к деструктивным действиям, направленным на снижение чужого благополучия или даже на уничтожение его достижений" - Лия задумчиво смотрела на монитор, перечитывая эти сухие, но точные строки.

Нет, она не может завидовать, наоборот, все в школе хотели бы оказаться на её месте. Лии было 16 лет, она словно экзотический цветок среди привычных вазонов с геранью. И дело было не только в безупречном стиле – хотя и в этом она знала толк, предпочитая нежные пастельные тона и струящиеся ткани, подчеркивавшие ее изящную фигуру. Ее красота была каким-то нежным, почти эфемерным сочетанием хрупкости и внутренней силы. Длинные, волнистые волосы цвета темного шоколада каскадом спускались до лопаток, обрамляя лицо с тонкими чертами и высокой линией скул. В ее больших, миндалевидных глазах, цвета морской волны, искрился ум и какая-то задумчивая глубина, словно в них отражались все прочитанные ею книги и осознанные истины. Ресницы густые и темные, словно взмах крыла бабочки, подчеркивали взгляд, делая его завораживающим. Её кожа была словно фарфор – светлая и гладкая, с легким румянцем на щеках, который появлялся от волнения или сосредоточенности. Тонкий, прямой носик и чувственные губы с нежно-розовым оттенком завершали ее образ ангела.

Он возник, как помеха в реальности.
Не бомж. Не актёр. Не пророк.
Словно вышел из чёрной монтажной — с табуретом, блокнотом и картонной табличкой:

КАСТИНГ НА РЕАЛЬНОСТЬ
Только лучшие попадут в следующий сезон.

Он не просил денег. Не искал внимания.
Он смотрел.
Щурился, будто сквозь линзу.
Как будто видел в тебе монтажные швы, обрезанные реплики, слабый сюжет.

Я жил вместе с котом. Черный, большой, с выщербленным ухом и равнодушным взглядом. Его звали Вальтер. Просто Вальтер, не в честь Скотта. Он был всем, что у меня осталось. Единственным существом, к которому у меня было хоть какое-то тёплое чувство. К людям я давно ничего не чувствовал. Они злые. Они предают, изменяют. Убивают. Разрушают чужие жизни.

Соседи — лишь шум, запахи дешёвого ужина, мешающие спокойно жить. Особенно семья этажом ниже. Мать и мальчик. Тимофей. Вечно кричащий, вечно стучащий, вечно лезущий ко мне по любой причине.
Сегодня на лестничной площадке он сказал мне это:
— Дядя Саша, смотри, у меня динозавр.
Я быстро открыл дверь, зашел в квартиру и закрыл ее, делая вид, что не слышу и не вижу.

Я не сразу стал убийцей. Убийцами не рождаются.
Сначала я просто жил. Учился меньше говорить. Учился молчать. Учился не слушать.

Мама говорила мне с детства. Не кричала, не оскорбляла. Она пользовалась словами, как скальпелем. Медленно. Без крови.
"Ты опять всё испортил".
"Никто тебя не полюбит таким".
"Смотри, как нормальные мужчины себя ведут".
Она никогда не поднимала на меня руку. Её фразы проникали в голову и оставались там навсегда.

Когда она умерла, я подумал, что теперь станет легче. Что её голос исчезнет из моей головы. Но он остался. Только начал звучать из других уст. Но я пытался жить дальше.