Страшилка

Я ненавидел твои улыбки. Они всегда были шире моих. Даже когда я побеждал, даже когда я рвал жилы, чтобы вытащить хоть каплю признания из равнодушных глаз, рядом появлялся ты со своим сияющим лицом. И все понимали: вот он, настоящий. Настоящий победитель. А я — тень.

Мне всегда казалось, что мир играет нечестно. Я бежал, падал, вставал, ломал себя в кровь, но в тот момент, когда я выходил на финишную прямую, ты появлялся. Легко. Как будто у тебя под ногами были не камни, а ковровая дорожка. И все аплодировали тебе. Даже мои аплодировали тебе.

Знаешь, есть люди, которые живут ради побед. А есть такие, как я — которые живут ради того, чтобы их не заметили проигравшими. Это разные стратегии, но они ведут к одному финалу: если твои победы слишком громкие, мои поражения становятся слишком явными. А я не умею носить их на публике.

Я всегда считал себя незаметным человеком. Не из-за робости — скорее из-за привычки видеть, а не быть увиденным. И это было моё спасение. Пока люди не начали использовать мою невидимость против меня.

Он сидел в кафе, за столиком у окна. Я подошёл, хотел поздороваться — просто слово «привет», улыбка. Но он сделал вид, что меня нет. Не потому, что не узнал. Я видел взгляд, видевший меня полностью, но в тот момент он решил, что я несу угрозу для его спокойствия. Просто я — неудобство, которое можно проигнорировать.

Это была последняя капля, но я даже не сразу понял, почему она задела меня так глубоко. В детстве я знал: когда люди тебя не замечают, они думают, что могут управлять тобой, использовать тебя. Я научился подстраиваться, говорить, что всё в порядке, когда внутри клокотало. Я научился улыбаться, когда меня игнорировали, говорить «ничего», когда мне сломали доверие. И теперь это повторялось во взрослом мире.

Я самым внимательным образом проштудировал множество карт города, и старых, и современных, но так и не отыскал на них улицу под названием Рю д'Осейль. Более того, я досконально обследовал старинные кварталы и, не обращая внимания на названия, вдоль и поперек исходил все районы, где могла бы находиться улица. Я по уши залез в седую старину и более того - лично обследовал интересовавший меня район, уже не особенно обращая внимания на таблички и вывески, в поисках того, что хотя бы отдаленно походило на интересовавшую меня Рю д'Осейль. Однако, несмотря на все мои усилия, вынужден сейчас не без стыда признаться, что так и не смог отыскать нужные мне дом, улицу, и даже приблизительно определить район, где, в течение последних месяцев моей обездоленной жизни, я, будучи студентом факультета метафизики, слушал музыку Эриха Занна.

Меня отнюдь не удивляет подобный провал в памяти, поскольку за период жизни на Рю д'Осейль я серьезно подорвал как физическое, так и психическое здоровье, и потому был не в состоянии вспомнить ни одного из тех немногочисленных знакомых, которые у меня там появились, Однако то, что я не могу припомнить само это место, кажется мне не просто странным, но и поистине обескураживающим, поскольку располагалось оно не далее, чем в получасе ходьбы от университета, и было отмечено рядом весьма специфических особенностей, которые едва ли стерлись бы в памяти любого, кто хотя бы однажды там побывал. И все же я ни разу не встречал никого, кто бы слышал про Рю д'Осейль.

Сегодня утром я заметил, что моя тень стала независимой. Сначала — мелочь: я поднимал руку, а она задерживалась, будто лениво дотягивая движение. Я пошёл быстрее — она медленно тащилась позади, как обиженный ребёнок.

К обеду всё стало хуже. Тень перестала совпадать с моими шагами. Когда я сел на лавку, она осталась стоять. Когда я наклонился завязать шнурок, она уставилась прямо перед собой, будто смотрела на кого-то невидимого.

Люди проходили мимо и не замечали ничего странного. Их тени были нормальными, послушными. Я попробовал двигаться резче — подпрыгнул, размахнул руками. Моя тень вообще не пошевелилась. Она стояла, как человек, который внезапно понял, что не обязан мне подчиняться.

Я шёл по улице, которая не имела начала и конца. Асфальт был гладким, как стол, и ни одной трещины на нём не было, хотя я точно знал — вчера я споткнулся здесь о выбоину. Дома стояли слишком ровно, словно их выстроили не люди, а какая-то система координат, и каждый дом глядел на меня своими окнами.

Неожиданно один из домов моргнул. Я остановился. Третье окно слева на четвёртом этаже — оно закрылось и открылось, как глаз. Я прижался к стене и притворился, будто достаю телефон, но телефона у меня давно не было. Я просто держал в руках пустоту, сжимал воздух, пока он не становился плотным, как пластик.

Дом продолжал моргать. Сначала одно окно, потом другое, потом весь фасад заходил в медленный ритм, будто дышал. Я понял, что это не метафора: он действительно дышал. Его кирпичи расширялись, швы тянулись, как кожа, а потом снова сжимались.

Девятилетняя Лина и её семилетняя подруга Мария весело играли на улице, их смех раздавался в тёплом летнем воздухе. Солнечные лучи пробивались сквозь листву деревьев, создавая на асфальте исзечающих зайчиков. Лина, всегда полная энергии и идей, вдруг заметила фургончик с мороженым, который медленно проезжал мимо. Его яркие цвета и манящий звук колокольчика привлекли её внимание, и она, не раздумывая, потянула Марию за собой.

— О, давай, пошли! — Воскликнула она, не замечая, как подруга напряглась. — Это же мороженое! Интересно, с какими вкусами? Ты хочешь шоколадное или крем-брюле? А у них есть с сиропом или с солёной карамелью?

Мария, хотя и любила мороженое, чувствовала нечто странное. Она никогда не видела этот фургон раньше, и что-то в его внешнем виде вызывало у неё тревогу. Но Лина была настойчива, и, в конце концов, она уступила, следуя за подругой.

Городской пейзаж, обычно пульсирующий жизнью, сегодня застыл в тревожном безмолвии. В лабиринте дворов, где тени сплетались в непроизвольных линиях, виднелись они — леса. Не просто строительные леса, а каркас, лишённый своей целостности, голый скелет, потерявший жизненно важные органы. Четыре балки, ярко-жёлтые, как предупреждающий сигнал, и столь же необходимые гайки с креплениями — вот чего не хватало, чтобы этот металлический монстр обрёл свою функциональность. Леса, с их ведущими дощечками, выстроенными в четыре яруса, напоминали колеблющийся график функции, где каждый пролёт был ступенью к высшему ряду, а отсутствие деталей — критической точкой, делающей восхождение невозможным.

Максим стоял перед этой дилеммой, ощущая холодный ветерок, пронизывающий его насквозь. Ключей от двери в подъезд не было, как и спасительного магнитного ключа, который обычно прикладывался к домофону, открывая путь в анахроничные немытые подъезды с типичными представителями компании из Бутово, с бутылкой пенного в руке, семечками и гоготом гиен, окутывающие пьяные вечера на корточках в элитарных для здешнего района «спортивках», где можно было бы найти недостающие элементы. Хм, с чего он взял, что в этом доме можно было хоть что-то найти? Мир снаружи был пуст, безлюден, наверное, сам город затаил дыхание в ожидании.

Не вздумайте считать, Элиот, что я окончательно сошел с ума - у многих найдутся предрассудки похлеще моих. Почему вы не смеетесь над дедом Оливера, который отказывается ездить в автомобиле? В конце концов, если я ненавижу это поганое метро, то это касается лишь одного меня, а кроме того, если разобраться, то мы добрались сюда гораздо быстрее на такси. Ведь если бы мы не взяли машину, то нам пришлось бы ковылять пешком сюда от самой Парк-стрит.

Я знаю, что стал гораздо более нервным с тех пор, как вы в последний раз видели меня в прошлом году, но только не спешите с выводами о каком-то клиническом заболевании. Бог свидетель, тому было немало причин, и мне еще повезло, что я и в самом деле не лишился рассудка. Почему третья степень? Надо же, раньше вы не были таким любопытным.

Ну что ж, раз вы настаиваете, что должны узнать обо всем, у меня нет причин возражать. Возможно, вы просто обязаны это делать, ибо разве не вы, едва услышав о том, что я перестал бывать в Художественном клубе и начал сторониться Пикмэна, как встревоженный родственник, принялись бомбардировать меня своими письмами? Сейчас же, когда этот человек исчез, я все же изредка заглядываю в клуб, хотя нервы мои, надо признать, уже далеко не те, что были прежде.

Тьма сгущалась в углах комнаты, словно живая, готовая поглотить всё, что осмелится нарушить её покой. Наступала ночь, тихая и густая. Я не спал. Хотя и пытался. Сон не шел, я ворочался уже больше часа, считал ворон, овец, быков... Пока вдруг не почувствовал! Нечто холодное, тяжёлое, чужое. И открыл глаза.

Он лежал на моей кровати.
Откуда он взялся? И почему именно здесь? Вопросы висели в воздухе, как острые ножи. Ответа не было. Только мой страх, липкий и всепоглощающий.

Его бледное неподвижное лицо, обращённое к потолку, казалось высеченным из мрамора. Глаза мертвеца были закрыты, но я чувствовал чье-то незримое совсем не мёртвое присутствие.

Полина, самобытный дирижёр, стояла посреди уютной кухни, где ещё витал аромат прошедшего обеда. Её руки, ловкие и привыкшие к домашним хлопотам, собирали с обеденного стола последние отголоски трапезы — пустые стаканы и тарелки, хранящие следы вкусовых наслаждений. Затем она направилась к раковине, где под струями тёплой воды, очищая кухонную утварь, мыла посуду.

Но истинное волшебство должно было начаться чуть позже, когда в её руках оказались тубы — эти изящные, миниатюрные тюбики с красками, содержащие в себе не просто кремы, а палитру вкусов и ароматов, предназначенных для украшения торта. Сегодняшний шедевр требовал не просто красоты, но и математической точности в цветовой гармонии. Задача Полины была амбициозна: украсить торт, используя пять ярких кремов — алый красный, глубокий синий, солнечный жёлтый, таинственный фиолетовый и свежий зеленый — таким образом, чтобы ни один цвет не повторялся по горизонтали, вертикали или в пределах одного ряда. Это было похоже на игру в крестики-нолики, но с оттенками вкуса, где каждая клетка должна была быть уникальной.