Страшилка

Я с детства не верил в мистику и магию, даже очень рано перестал верить в Деда Мороза. Всегда верил во что-то, только если этому есть подтверждение, но однажды я нашел подтверждения мистике, и лучше бы это не случалось.
Было это, когда мне было 14 лет, я тогда не особо ладил с кем-то, мог часами бродить в одиночестве по разным заброшкам. Мы с семьей переехали в новый город, был конец октября или начало ноября, не помню точно, но помню, что был очень сильный ливень, вечерело и мне следовало бы вернуться домой. Но я не смог удержать интерес и решил посмотреть еще одну заброшку. Это была заброшенная психбольница, и в такую погоду пойти туда мне казалось только интереснее и веселее. Я всегда любил смотреть на разрушенные строения, всегда в голову приходило как это место выглядело раньше, что было вокруг него и почему оно сейчас такое. В стенах заброшек я находил целые истории.

Часть первая: Прибытие

Автобус, дребезжа, тащился по просёлочной дороге, подпрыгивая на каждом ухабе. За окнами проплывал унылый осенний пейзаж: голые деревья, чьи скрюченные ветви напоминали костлявые пальцы, серое небо, затянутое низкими тучами, и бесконечные поля, уходящие в туманную дымку. Где-то вдалеке, на вершине холма, чернел силуэт — острый, угловатый, врезающийся в небо, как сломанный зуб.

Особняк д’Эглемон.

Профессор Артур Корвин сидел в первом ряду, отдельно от студентов. Сухой, темноволосый мужчина лет пятидесяти с резкими чертами лица и глубоко посаженными тёмными глазами. Его длинные пальцы, унизанные серебряными перстнями с тёмными камнями, неподвижно лежали на коленях. Кожаный портфель, старый, потёртый, с монограммой «A.K.», стоял у его ног. За всю дорогу он не проронил ни слова — только смотрел в окно, и тонкие губы его были плотно сжаты, словно он знал что-то, чего не знали остальные.

Глава 1. Дорога, которой не было на карте

Свадьба должна была стать тихой. Почти тайной.

Камилла смотрела на проплывающий за окном лес, и в стекле, подёрнутом дорожной пылью, видела своё отражение — бледное, чуть размытое, будто принадлежащее другой женщине. Та, в зазеркалье, выглядела спокойной. Почти счастливой. Губы, тронутые нюдовой помадой, были чуть приоткрыты. Тёмные волосы, тяжёлые и густые, волнами спадали на плечи. В ушах покачивались скромные золотые кольца — подарок Мэйсона на помолвку. Она поймала себя на мысли, что пытается представить, какой увидят её его родители. Понравится ли им её лицо, её фигура — не модельная, с мягкими бёдрами и округлыми плечами, которые она привыкла скорее терпеть, чем любить.

Серия 1

Воздух в доме был густым и неподвижным, словно вода в заброшенном колодце. Рейчел переступила порог, и её тотчас окутало безмолвие, сотканное из запаха воска, старого дерева и чего-то сладковато-пряного, напоминающего цитрусовые фрукты. Огромный загородный особняк семейства Хейлов не приветствовал её — он изучал, ощупывал каждым своим тёмным углом, каждой трещинкой на фресках потолка. И во взглядах его обитателей читалось то же самое.

Отец Ника, сухой и прямой, как надгробный камень, лишь скользнул по ней глазами, не удостоив и тени улыбки. Мать, женщина с высокой причёской и жемчужной нитью на морщинистой шее, поджала губы так, будто увидела не будущую невестку, а досадное пятно на безупречной скатерти. Рейчел знала этот взгляд — холодный, оценивающий, моментально выносящий приговор. Она не подошла. Не вписалась в интерьер.

Помню тот день, когда я сел в лодку и отправился обратно на материк. Лодочник, местный парень с острова Сент-Томас, всю дорогу молчал и только испуганно косился на береговую линию, стремительно таявшую за кормой. Я думал, он боится полиции, ведь я заплатил ему за молчание. Но теперь-то я знаю: он боялся не закона. Он боялся того, откуда я только что приехал.

Меня зовут Артём, и я бывший военный инженер. В 2023-м, когда волна интереса к «острову педофилов» немного спала, а новый владелец, миллиардер Стивен Декофф, ещё не начал перестройку, я решил, что пришло время проверить слухи самому. Декофф купил Литтл-Сент-Джеймс в марте 2023 года за 60 миллионов долларов с планами превратить его в роскошный курорт. Но в тот момент остров был в запустении. Охраны почти не было — только ветхая изгородь и пара камер на въезде, которые давно никто не включал. Я переплыл короткий пролив ночью, оставив лодку в скалистой бухте, и выбрался на берег.

Кларку Эштону Смиту и Эдгару Аллану По посвящается.

Мысли мои спутаны страхом и растеряны, и я даже не знаю, с чего начать... Потому что те, кто прочтёт мои записи, находятся в числе живых, тогда как я, с дрожью в руках записывающая это, к тому времени превращусь в ужасное нечто, а душа моя полетит в безбрежные просторы вселенной, ибо не следовало нам брать то, что нам не принадлежало. И недалёк тот час и то мгновение, когда зловещее зло свершится, прежде, чем живые увидят написанное.
Сейчас ночь, и я сижу в своей маленькой двухкомнатной квартирке, и меня всю трясёт от стресса и ужаса. Моё имя – Алевтина Кардаваева, на работе меня называют Алевтина Константиновна (это когда начальник не в духе) или просто Алевтинка. Мне двадцать пять лет, я работаю в офисным клерком в страховой компании. Но теперь даже я сама не представляю, во что мне предстоит превратиться завтра, и как я буду называться, не говоря уже о том, кем я стану.

Прошло время. Сколько именно, я уже и не знал. В доме время потеряло всякий смысл, становясь тягучей, гнетущей субстанцией, пропитывающей каждую щель, каждый уголок. Голод по-прежнему терзал меня, но теперь он был не единственным, с чем я боролся. Борьба с тьмой, шепотом и проклятием дома стала моим постоянным спутником.

Первые дни были самыми сложными. Голод и шепот доминировали, пытаясь подчинить меня полностью. Я ходил по дому, словно призрак, мучимый жаждой крови и безумными желаниями. Но всякий раз, когда тьма пыталась захватить меня, я вспоминал разбитое зеркало, лица тех двоих, страх в их глазах. Вспоминал то, кем я был. И этот образ, образ человека, становился моим щитом.

Я начал искать способы противостоять злу, запертому в доме. Изучал книги, оставленные прежними обитателями, пытаясь понять природу проклятия, найти слабости. Это было опасно, ведь дом не хотел, чтобы я сопротивлялся. Он пытался сбить меня с толку, наслать кошмары, создавать галлюцинации. Но я выстоял.

Деревня Заречье прятала свои секреты за густым пологом леса, как будто боялась выдать правду. Лагерь "Солнышко" был её печальным напоминанием о том, что таилось во мраке. Не просто заброшенное место, а живая рана, кровоточащая воспоминаниями и страхом.

Настоящая тайна Заречья заключалась не в проклятии или злых духах, как шептали суеверные жители. Она была гораздо страшнее и, как это часто бывает – гораздо человечнее.

В 1987 году лагерь "Солнышко" готовился к очередной летней смене. Дети, предвкушая отдых, собирались в Заречье. Вожатые, молодые и полные энтузиазма, предвкушали весёлые игры, костры и песни. Но в глубине леса, где "Солнышко" находился, таилась другая, более мрачная сущность.

Валентина Николаевна, пятидесяти трёх лет от роду, была живым монументом ушедшей эпохи, женщиной, чьё сознание, казалось, застыло где-то между передовицами «Правды» и предвкушением нового пятилетнего плана. Всё, что касалось нейросетей, искусственного интеллекта и прочих порождений цифрового века, вызывало в ней не просто неприятие, а глубоко укоренившуюся, всепоглощающую ненависть. Она презирала эти бездушные алгоритмы, эти «мозги» без души, которые, по её мнению, стремились поработить человечество. Её младший внук, юный отпрыск новой, «испорченной» эпохи, не смел даже держать смартфон в кармане своих джинсов — Валентина Николаевна была убеждена, что это неминуемо приведёт к «сбою в хозяйстве», к нарушению привычного, понятного ей порядка вещей. Понятия «диджеинг», «видеомонтаж», «фотошоп» были для неё лишь бессмысленным набором звуков, а «боты» — не иначе как исчадием ада, порождением лукавого. Соседи, люди более приземлённые, склонные к компромиссам с реальностью, считали Валентину Николаевну, мягко говоря, странной. Её резкие, порой крикливые высказывания о «вселенском зле» гаджетов и «зомбировании» молодёжи вызывали у них лишь снисходительные улыбки и желание поскорее ретироваться. Встречи с ней на лестничной площадке стали избегаться, даже случайный взгляд старались перевести на нейтральную поверхность стены.

Холод пробирал до костей, несмотря на липкую, обволакивающую теплоту крови. Она лежала на каменном полу, вязком от багровой жижи, и каждый вдох отзывался острой болью в боку. Глаза, затуманенные шоком, медленно фокусировались на окружающем кошмаре. Подвал. Сырой, пропахший тленом и железом. И тела. Много тел, расположенных в каком-то жутком, симметричном порядке. Ритуально убитые. Рядом, в неестественной позе, застыла женщина. Ее шея была перерезана от уха до уха, а застывший взгляд устремлён в никуда. Она помнила её. Видела в городе, в кафе, с ребёнком. Теперь её глаза были пустыми колодцами, отражающими лишь мрак этого места. Внезапно, как удар молнии, пришло осознание. Она должна была быть одной из них. Жертвой. Но что-то пошло не так. Может, сопротивлялась слишком отчаянно? Может, ритуал дал сбой? Неважно. Главное — она жива. Пока. Притворившись мёртвой, она замерла, стараясь контролировать дыхание и биение сердца. Каждый звук, каждый шорох отдавался гулким эхом в её голове.