5 ночей на острове Эпштейна

День первый. 23:00

Песок под ногами оказался неестественно белым — даже в темноте он светился, будто кто-то насыпал дроблёные кости вместо нормального кораллового песка. Я поправил рюкзак с камерой, запасными батареями, ножом и тремя литрами воды. На поясе висел спутниковый телефон — моя страховка. Я оглянулся на пролив: лодка была надёжно спрятана за валунами, цепь обмотана вокруг подводного камня. Обратный путь есть.

Остров встретил меня тишиной. Абсолютной, вакуумной тишиной, какой не бывает в живой природе. Нет цикад, нет сверчков, нет даже шелеста ящериц в кустах. Только моё дыхание и глухие удары пульса в висках. Я включил налобный фонарь — луч упёрся в густые заросли кактусов опунции и колючих кустарников, которые за два года запустения почти поглотили старую дорожку, выложенную плитняком.

Дорожка вела к главному зданию — тому самому особняку, который мелькал на всех фото в таблоидах. Я двинулся по ней медленно, стараясь не шуметь. Каждый шаг отдавался хрустом гравия, и мне казалось, этот хруст слышат на соседних островах.

На полпути я замер. Слева от тропы, в метрах двадцати, что-то блеснуло. Я повернул фонарь — металлическая конструкция, похожая на каркас большой клетки или качелей. Приблизившись, я понял: это остатки беседки. Но не обычной. Вокруг неё на земле валялись обрывки синей ткани, похожей на брезент с пропиткой. Синяя и белая полоска — я вспомнил. Это была та самая беседка, которую в документалках называли «храмом». Говорили, что Эпштейн принимал там гостей. Но выглядело это место иначе, чем на старых фото. Ветки деревьев нависали над крышей, как скрюченные пальцы. А на одной из перекладин висело что-то тёмное, округлое.

Я поднял фонарь выше. Это была маска. Грубая, вырезанная из дерева или папье-маше, с закрытыми глазами и широкой улыбкой, нарисованной красным. Но красное не было краской — вблизи пахло железом и гнилью. Я не стал её трогать. Интуиция, заточенная годами в горячих точках, заорала: «Уходи». Я ушёл. Быстрее, чем хотел. Споткнулся о корень, ободрал ладонь. Поднялся и побежал к особняку.

День первый. 00:30 (уже следующая ночь по местному времени)

Особняк оказался открыт. Дубовая дверь, массивная, с коваными петлями, приоткрыта на десять сантиметров. Я толкнул её носком ботинка — она поддалась с низким, жалобным скрипом, похожим на стон. Внутри пахло плесенью, сыростью и ещё чем-то сладковатым, приторным, как старое благовоние.

Фонарь выхватил из мрака просторный холл с лестницей на второй этаж, обшарпанную лепнину на потолке и битое стекло на полу. Я перешагнул через осколки и направился вглубь. Гостиная, столовая, кухня — всё в запустении, но кое-где попадались вещи, которые не вязались с простым дачным домиком. В углу гостиной стоял большой деревянный сундук, окованный медью, на крышке которого была вырезана перевёрнутая пентаграмма. Я открыл его. Внутри — детская одежда. Маленькие платья, сандалии, резиновые игрушки. Все вещи были аккуратно сложены, но на некоторых темнели бурые пятна.

Я закрыл сундук и отошёл. Сердце колотилось где-то в горле. Я решил осмотреть второй этаж. Поднялся по лестнице — ступени скрипели подо мной, как будто жаловались на мою тяжесть. Коридор второго этажа уходил в обе стороны. Я выбрал правую — туда, где в конце, по планам, была главная спальня.

Но на полпути я заметил нечто странное. Одна из стен в коридоре была не гипсокартонной, как остальные, а каменной, грубой кладки. И в ней, на уровне пояса, виднелась щель. Я прислонился ухом — изнутри доносился едва уловимый звук, похожий на шум текущей воды. Или на чей-то шепот. Много голосов, сливающихся в один неразборчивый гул.

Я постучал костяшками по камню. Гул прекратился. Воцарилась тишина — давящая, неестественная, как вата в ушах.

И тут из-за щели потянуло холодом. Ледяным, могильным ветром, хотя на улице было +30. Я отшатнулся. На мгновение мне показалось, что из темноты щели на меня смотрит чей-то глаз — жёлтый, с вертикальным зрачком, как у змеи. Но когда я включил фонарь, там была только пустота и стены.

Я спустился вниз. Решил не ночевать в особняке. Нашёл комнату для прислуги — отдельное здание в двадцати метрах от главного дома, с простой железной кроватью и зарешёченным окном. Запер дверь на засов (к счастью, он сохранился), пододвинул к ней тяжёлый шкаф, развернул спальник. Фонарь повесил на гвоздь, оставив гореть в режиме «свеча» — тускло, но достаточно, чтобы видеть углы.

Перед сном я записал в диктофон первое впечатление: «Остров молчит. Слишком молчит. В особняке есть скрытые помещения. Завтра найду вход. Чувствую себя наблюдаемым, но камер не видно. Маски в беседке — явно ритуальные. Следов недавнего пребывания людей нет. Но есть ощущение, что здесь кто-то есть. Не человек. Надеюсь, я ошибаюсь».

Я лёг, накрывшись с головой. Уснул быстро — сказалась усталость от перехода. Но спал тревожно. Мне снилось, что я стою посреди того самого подземного зала с пентаграммой, а вокруг меня — маски. Они открывают глаза. И все они похожи на лица девочек с пропавших фотографий.

Я проснулся в 3:47 ночи от того, что кто-то скрёбся в дверь снаружи. Скрёб короткими, рваными движениями — будто когтями по дереву. Я замер, сжимая в руке нож. Скрёб продолжался минуту, потом стих. А через секунду раздался шёпот. Тонкий, детский голос, который сказал на чистом английском: «Why did you come back? We were so cold alone...» (Зачем ты вернулся? Нам было так холодно одним).

Я не ответил. Я лежал, глядя в потолок, и считал удары пульса. Больше звуков не было. Только тишина, густая, как смола.

Под утро я забылся тяжёлым, беспокойным сном. И когда открыл глаза — в окно пробивался серый рассвет. Дверь была цела. Засов на месте. Но на полу, у порога, лежала маленькая синяя туфелька. Детская. И она была мокрой, будто её только что вынули из воды. Первый день кончился. Впереди было четыре ночи.

День второй. Утро

Я проснулся в 8 утра от резкого солнечного луча, пробившегося сквозь щель в ставнях. Спальник промок насквозь — не от пота, а от ледяного холода, который стоял в комнате, несмотря на тропическую жару снаружи. Туфелька всё ещё лежала у порога. Я не стал её трогать — сфотографировал с расстояния, потом обошёл стороной, открыл засов и вывалился наружу, щурясь на свет.

Остров днём выглядел почти безобидно. Белый песок, бирюзовая вода, пальмы. Но тишина никуда не делась. Даже днём я не слышал птиц — только лёгкий ветер в кронах да собственное дыхание. Я умылся солёной водой из бухты (пресной на острове нет, её завозили), съел энергетический батончик и начал планомерный осмотр.

Сначала обошёл периметр. Остров невелик — около 70 акров, бо́льшая часть покрыта зарослями. Я наткнулся на остатки теннисных кортов, заброшенную детскую площадку с ржавыми качелями, потом на два гостевых дома — оба закрыты, но окна выбиты. Внутри — разгром, но без странностей, просто следы мародёров, побывавших здесь ещё в 2020-м, сразу после первого ареста Эпштейна.

Но в одном из гостевых домов, на втором этаже, я нашёл то, что заставило меня замереть. На стене, за ободранными обоями, была нацарапана гвоздём надпись: «HELP ME. THEY WEAR MASKS» (Помогите мне. Они носят маски). Почерк детский, буквы неровные. Рядом — маленький отпечаток ладони, намертво вдавленный в штукатурку, будто ребёнок прижимался к стене в последний раз.

Я сделал снимки и продолжил путь к главному зданию. Вчерашняя дверь в особняк оказалась приоткрыта шире — я точно помнил, что оставлял её в том же положении, но теперь в щель можно было протиснуться боком. Я вошёл.

День второй. Полдень

Вчера я не заметил в холле одного — на полу, почти у самого входа, лежала сложенная стопкой детская одежда. Не вчерашняя, из сундука, а другая: футболка с динозавром, короткие штанишки, носки. Сложены аккуратно, будто мама готовила ребёнка ко сну. Но на футболке — бурые пятна в области груди, похожие на кровь. Я перевернул вещь: с обратной стороны пятно было сквозным, размером с кулак. И никаких следов пули или ножа — будто кто-то просто пробил ткань изнутри.

Я отбросил одежду в угол, достал камеру и пошёл искать вход в подземелье. По слухам, на острове были подвалы, где Эпштейн прятал самое страшное. Я начал с кухни — там часто бывают люки в погреба. Обследовал шкафы, полки, сдвинул холодильник (разумеется, неработающий, с гниющими остатками внутри). Ничего. Потом — гостиную. В углу, за камином, я заметил, что одна из деревянных панелей на стене отличается от остальных — на ней нет слоя пыли, будто её трогали недавно. Я нажал — панель отошла, открывая тёмный проём шириной в плечи.

Оттуда пахнуло смрадом: смесь затхлой воды, старой крови и — странное дело — ладаном. Я включил фонарь, нагнулся и вошёл.

День второй. Подземный этаж

Коридор был узким, метр на метр, с низким потолком. Стены — грубый бетон, местами покрытый чёрной плесенью. Я шагал, считая ступени вниз. Через двадцать шагов коридор расширился, потолок поднялся, и я оказался в просторном помещении, которое явно строили не для хранения консервов.

Это был тот самый зал, который мне потом снился в кошмарах. Примерно 8 на 10 метров, высота под два с половиной. В центре — вырезанная в полу пентаграмма. Линии шириной в палец, глубиной в сантиметр, и все они были заполнены чем-то тёмным, въевшимся в камень. Я опустился на корточки, потрогал пальцем — края углублений были гладкими, отполированными до блеска. Внутри — не краска, не масло. Засохшая биоматерия. Я не стал уточнять какая. В центре пентаграммы — камень-алтарь, плоский, тёмно-серый, с выдолбленными рунами. Руны я не узнал — ни скандинавские, ни славянские, ни ближневосточные. Но одна повторялась чаще других: круг с точкой внутри и двумя перечёркивающими линиями.

Вдоль стен стояли стеллажи. На них — свечи оплывшие, черепа животных (некрупных — кошки, кролики), амулеты из перьев и костей, несколько книг в кожаных переплётах. Я сфотографировал всё, стараясь не дышать ртом — воздух здесь был тяжёлый, сладковатый, он лип к гортани. Одну книгу я открыл. Латынь, готический шрифт, гравюры — человеческие фигуры в позах, которые я не мог описать иначе как «жертвенные». На полях — пометки от руки, но не чернилами, а чем-то бурым, с рваными краями букв.

И тут я услышал шаги. Сверху. Чёткие, тяжёлые, медленные — кто-то ходил прямо над моей головой, в гостиной особняка. Но я только что пришёл из гостиной — там никого не было. Я замер, прислушиваясь. Шаги прошли от камина к двери, потом обратно. Потом смолкли. А через несколько секунд раздался детский смех. Не громкий, приглушённый, будто через стену. Смеялась девочка. И другой голос, низкий, гортанный, шипел ей что-то на непонятном языке.

Я медленно выключил фонарь и прижался к стене в полной темноте. Просидел так, кажется, час. Может, два. Смех и шёпот прекратились, но тишина стала ещё плотнее. Когда я решился выбраться наверх, солнце уже клонилось к закату. В гостиной никого не было. Но на ковре, в том месте, где я слышал шаги, лежал свежий отпечаток маленькой босой ступни. Грязный, влажный. И вёл он к каминной панели, за которой был вход в подвал.

День второй. Вечер

Я не стал ночевать в особняке. Вернулся в комнату для прислуги, снова заперся, пододвинул шкаф. На этот раз я не включал фонарь — сидел в темноте, слушая, как за окном начинает завывать ветер. В 22:00 начался шторм — резкий, внезапный, с порывами, которые гнули пальмы чуть ли не до земли. Дождь хлестал по крыше, и сквозь этот шум я снова услышал шаги. Не снаружи — внутри комнаты. Будто кто-то маленький, лёгкий бегал по полу, шлёпая влажными ступнями.

Я включил фонарь. Никого. Но на полу, от двери до моей кровати, тянулась цепочка мокрых следов. Босые детские ноги, левая правая, левая правая. И в том месте, где следы обрывались у моих ботинок, на простыне лежала ещё одна синяя туфелька. Парная к вчерашней.

Голос из темноты, почти у самого уха, прошептал: «You found our room. Don't you want to play with us?» (Ты нашёл нашу комнату. Не хочешь поиграть с нами?).

Я не спал всю ночь. Сидел с ножом на коленях, глядя на дверь. В 3:47 снова начался скрёб — на этот раз сильнее, настойчивее, с глухими ударами в дерево, будто кто-то бился всем телом. В 4:15 всё стихло. В 5 утра я выглянул в окно. На песке, под фонарным столбом (который, разумеется, не горел), стояла маленькая фигурка в мокром платье. Лица не разглядеть — только силуэт. Она стояла неподвижно, повернувшись ко мне, и, кажется, смотрела прямо в окно. И не двигалась, пока не начался рассвет. А на рассвете просто исчезла. Второй день кончился. Впереди было три ночи.

День третий. Утро

Я не сомкнул глаз. Когда первые лучи солнца коснулись острова, фигурка на пляже исчезла, оставив на песке тёмное влажное пятно. Я вышел из комнаты для прислуги, чувствуя себя зомби — мышцы затекли, голова гудела, ладони дрожали от нехватки сна. Но что-то гнало меня вперёд. Жажда узнать правду. Или, может быть, это остров не давал мне уйти.

Я проверил цепь на лодке — всё в порядке. Спутниковый телефон работал, но на всякий случай я не стал никому звонить. Решил, что сначала найду доказательства, а потом вызову подмогу. Идиот. Наивный, самонадеянный идиот.

Позавтракав очередным батончиком, я вернулся в особняк. На этот раз днём. Солнце стояло высоко, и через выбитые окна заливало гостиную жёлтым светом, делая подвал менее страшным. Я спустился вниз, включил фонарь (на всякий случай — глаза привыкали к темноте, но я не хотел пропустить детали) и начал систематически обследовать подземный зал.

Вчера я не заметил в дальнем углу ещё одного прохода. За стеллажом с черепами скрывалась дверь — низкая, обитая чёрным железом, с круглой ручкой в виде головы барана. Я толкнул её. Она открылась беззвучно, выпустив струю ледяного воздуха.

День третий. Туннели

За дверью начинался коридор, который уходил вглубь острова, судя по направлению — к холму, на котором стояла та самая сине-полосатая беседка («храм»). Коридор был шире первого, с арочным потолком и странными нишами в стенах. В нишах стояли статуэтки — маленькие фигурки из чёрного камня, изображающие скрюченных существ с вытянутыми мордами. Я насчитал двенадцать. У каждой на груди был вырезан тот же символ: круг с точкой и двумя перечёркивающими линиями.

Я прошёл метров пятьдесят. Коридор разветвлялся. Левая ветка вела, судя по запаху соли и гниющих водорослей, к береговой линии. Правая — вверх, к холму. Я выбрал правую. Ступени, вырубленные прямо в скале, поднимались круто, с высокими ступеньками — неудобно для человека, но идеально для того, кто выше и сильнее. Или для того, у кого копыта.

Наверху я упёрся в люк. Нажал — он поддался, и я вылез прямо в пол беседки-«храма». Той самой, с синей крышей и колоннами. Днём она выглядела просто старым павильоном, но пол под ногами был каменным, и на нём, прямо по центру, темнело большое круглое пятно, въевшееся в породу. Я достал влажную салфетку, провёл по пятну — салфетка пропиталась ржаво-бурым. Кровь. Много крови, старой, слоистой, будто её проливали здесь годами.

На стенах беседки, скрытые за выцветшими шторами, висели рисунки. Детские рисунки. Нарисованы карандашами и фломастерами, но сюжеты... Я смотрел на них и чувствовал, как желчь подступает к горлу. На одном — маленькая человеческая фигурка лежит на столе, а вокруг стоят взрослые с ножами. На другом — огонь, и в огне — люди, похожие на детей. На третьем — маска. Большая, страшная, с рогами, и под ней — множество маленьких фигурок, соединённых линиями.

Я сфотографировал всё. И тут заметил, что один рисунок — свежий. Карандаш почти не выцвел, бумага не пожелтела. На нём был изображён мужчина с налобным фонарём и рюкзаком. Я. Кто-то нарисовал меня, стоящего посреди подземного зала. Сзади — тень. Огромная тень с когтистой рукой на моём плече.

Я выбежал из беседки, скатился по склону к особняку. Влетел внутрь, снова спустился в подвал — хотел проверить, не оставлял ли я там камеру или фонарь на запись. Но когда я вошёл в зал с пентаграммой, я понял, что всё гораздо хуже.

На алтаре лежала записка. Бумага была старой, пожелтевшей, но текст — свежими чернилами, которые ещё не высохли до конца. По-русски, моим почерком, но я это не писал. Там было одно слово: «ОСТАНЬСЯ».

Я выронил бумагу, выбежал наверх, и там, в гостиной, меня ждал ещё один сюрприз. На стене, на месте, где висело зеркало (оно было разбито вдребезги), кто-то оставил послание, выложенное осколками стекла: «5 NIGHTS. YOU PROMISED». Я не обещал ничего. Но остров, кажется, решил за меня.

День третий. Ночь

Я не стал возвращаться в комнату для прислуги. Понимал, что стены не спасут — эти существа проходили сквозь них, оставляя следы там, где хотели. Вместо этого я выбрал открытое место: пляж, в котором стояла моя лодка. Развёл небольшой костёр из плавника (благо, опыта не занимать), сел спиной к воде, лицом к острову — чтобы видеть, откуда придут. Нож — в правой руке, левая сжимала крест, который я надел утром, найдя его в рюкзаке. Странно, я не помню, чтобы клал его туда.

В 23:00 костёр начал чадить. Ветки были сырыми, и дым стелился низко, странными клубами, которые сворачивались в спирали. Я сидел, всматриваясь в тёмную линию кустов на краю пляжа. И ждал.

Они пришли в полночь.
Сначала — звуки. Детский смех, хор голосов, которые пели странную мелодию — не то колыбельную, не то похоронный марш. Потом — огоньки. Фосфоресцирующие, бледно-зелёные точки, которые двигались среди кустов. Одна, две, пять, десять. Они приближались, пока не выстроились в шеренгу на границе песка и зарослей.

Там были дети. Их силуэты. Девочки и мальчики, в разодранной одежде, мокрые, с босыми ногами. Лица — в тени, но глаза светились тем же зелёным. Они не двигались, просто стояли и смотрели на меня. Я насчитал четырнадцать фигур.

И одна — в центре, чуть выше ростом, в длинном тёмном платье, с лицом, закрытым той самой маской с закрытыми глазами. Она сделала шаг вперёд. И заговорила. Голос — не детский, глубокий, вибрирующий, будто говорили сразу много глоток: «Ты пришёл смотреть. Теперь смотри до конца. Мы покажем тебе то, что видели они. То, что видели мы. Каждую ночь — новый ритуал. Пять ночей — и ты станешь одним из нас».

Я хотел бежать к лодке. Но ноги не слушались — словно приросли к песку. Фигура в маске подошла ближе. Я почувствовал запах — гниющие цветы, старое вино и что-то металлическое, как кровь. Она протянула руку. Из-под рукава платья показались пальцы — слишком длинные, с неестественными суставами, покрытые чёрной коркой.

«Третий день. Ты остался. Прими дар».
Она коснулась моего лба. Мир взорвался образами.

Я увидел этот остров таким, каким он был десять лет назад. Яркий, ухоженный, полный взрослых в дорогих костюмах и юных девушек в белых платьях. Я увидел подвал, но не пустой — полный людей в чёрных балахонах, с капюшонами. Они стояли вокруг алтаря, и на алтаре лежала девочка. Она не кричала. Она уже не могла. Я увидел, как вожак в маске барана поднял нож. Как пламя свечей отразилось в стеклянных глазах статуэток. Как стены впитали крик, которого не было. Как после этого в подвал привезли новую девочку, и всё повторилось. И ещё. И ещё.

Я очнулся на земле. Костёр догорел, остались угли, тлеющие красным. Детей не было. Фигуры в маске тоже. Но на груди у меня — на футболке — был отчётливый отпечаток ладони. Маленькой, детской ладони, обугленной, как будто её прижигали к моей коже.

Я расстегнул футболку. Под отпечатком кожа была мёртвой — белой, безболезненной, как после сильного ожога. И в центре этой белой проплешины проявился тот же символ. Круг с точкой и двумя перечёркивающими линиями. Только что его не было. А теперь он — часть меня.

Спутниковый телефон пропищал. Я посмотрел на экран — сообщение от неизвестного номера, которого нет в моей записной книге. Текст: «3 down. 2 to go. The mark will grow every night» (Три прошло. Два осталось. Метка будет расти каждую ночь).

Я сидел на холодном песке до самого рассвета, глядя на звёзды, которые почему-то мерцали красным. И думал: успею ли я уплыть до завтра? Или остров уже не отпустит? Третий день кончился. Впереди было две ночи.

День четвёртый. Рассвет

Я продрал глаза на песке, когда небо над горизонтом только начинало розоветь. Тело ломило, как после недельного марш-броска. Метка на груди — круг с точкой и двумя линиями — за ночь стала больше. Теперь она была с пятирублёвую монету, кожа вокруг покраснела и зудела, но не от воспаления — от чего-то глубинного, будто символ прорастал в мышцы.

Первая мысль была: «Убираться отсюда к чёрту». Я поднялся, отряхнул песок, нашарил в рюкзаке телефон. Спутниковый работал, батарея на 40%. Я набрал номер береговой охраны Сент-Томаса, но в тот момент, когда я нажал «вызов», динамик издал только короткий гудок и сбросил. Я попробовал ещё раз — то же самое. Третий — «нет сети». Хотя минуту назад сеть была, спутник над головой висел отлично.

Я убрал телефон, подошёл к лодке. И замер.
Лодка лежала на боку. Кто-то перевернул её, вытащив на песок почти на метр от воды. В днище зияла дыра — не пробоина, а аккуратно вырезанный круг, сантиметров двадцать в диаметре. Края были ровными, будто работали лазером или очень острым ножом. Внутри лодки было пусто — ни вёсел, ни запасного бака с топливом, ни ремкомплекта. Я выпотрошил рюкзак — компас, вода, батончики, нож, фонарь, камера, крест. Всё на месте, кроме GPS-навигатора. Тот исчез.

Я стоял над лодкой и чувствовал, как холодная ярость сменяется липким, тошнотворным страхом. Меня не просто пугали. Меня отрезали от внешнего мира. Остров хотел, чтобы я остался. Навсегда.

День четвёртый. Полдень

Я решил, что не буду дожидаться ночи в одном месте. Вместо этого я начал систематически обыскивать все постройки острова — может быть, найду лодку поменьше, рацию, хоть что-то. Второй гостевой дом, тот, что ближе к южной оконечности, был закрыт на висячий замок. Я сбил его камнем. Внутри — обычная спальня, но под кроватью валялся блокнот. Дневник. Чьи-то записи, датированные 2018 годом. Я пролистал.

Первые страницы — безобидные записи о погоде, о том, кто прилетел на остров (имена, которые я узнал: принц Эндрю, Билл Клинтон, какой-то учёный с лысой головой — по описанию похож на Стивена Хокинга, но это не точно). Потом — странное: «Сегодня ночью они надели маски. Я не знал, что маски нужны для этого. Он сказал, что это древняя традиция. Я хочу уехать, но лодки убрали». И через страницу: «Они привели девочку. Маленькую. Она плакала. Я слышал крики из-под земли. Я запер дверь, но они стучат. Помогите». Последняя запись обрывается на полуслове: «Они здесь. У него лицо...» — и дальше кровавый мазок, будто автор дневника прижал палец к странице и провёл вниз.

Я сунул блокнот в рюкзак. Вышел на солнце, но оно уже не казалось тёплым — какой-то серый оттенок лежал на всём острове, будто через мутное стекло.

День четвёртый. Закат

К вечеру я обследовал ещё три строения: старую водонапорную башню, гараж для гольф-каров и маленькую сторожку у причала. В гараже нашёл канистру с бензином (почти полную) и запасное весло — уже кое-что. В сторожке была рация, но без аккумулятора. А в водонапорной башне — я полез на самый верх, чтобы осмотреть окрестности — на стене обнаружил фреску.

Она была старая, нанесённая прямо на штукатурку, и изображала человека с головой козла. Вокруг него плясали полуобнажённые фигуры, а внизу, в огне, — крошечные силуэты. Фреска была подписана на латыни: «MOLOCH IMPERATOR» (Молох — император). Я вспомнил, что Молох — древнее божество, которому приносили в жертву детей, сжигая их заживо. Некоторые оккультные течения до сих пор почитают его как духа войны и жертвенности.

Я слез с башни, чувствуя, что земля под ногами становится зыбкой. Солнце садилось. Мне нужно было выбрать место для четвёртой ночи.

Я вспомнил, что в подвале особняка есть запасной выход, который ведёт к северному берегу — там, где причаливали яхты. Если заночевать в подвале, можно запереться в той самой комнате с голубой плиткой — гинекологическом кабинете, который я видел в первую ночь. Там толстые стены, одна дверь. И там нет масок на стенах — по крайней мере, я их не заметил.

Я спустился вниз, когда последние лучи солнца догорали за горизонтом.

День четвёртый. Ночь (20:00)

Комната с голубой плиткой оказалась хуже, чем я запомнил. В полумраке фонаря стены казались не голубыми, а синевато-серыми, как трупная кожа. Гинекологическое кресло стояло всё так же в центре, но теперь на сиденье лежала детская кукла — старая, с оторванной головой, приставленной обратно грубой ниткой. Я отшвырнул её в угол. Телевизор-проектор был включён — экран светился белым шумом, хотя электричества на острове быть не могло. Я дёрнул шнур — он был воткнут в пустую розетку.

Я сел в углу, пододвинув к двери металлический стеллаж (он оказался на удивление тяжёлым), и приготовился ждать. В 22:00 экран мигнул и на нём начал проигрываться фильм. Старый, чёрно-белый, с зернистой плёнкой. Я не хотел смотреть, но глаза приклеились.

На экране был этот самый подвал. Те же стены, та же пентаграмма на полу. Люди в масках — баран, козёл, ворон, какие-то звериные морды из папье-маше. Они стояли вокруг алтаря. На алтаре — тело. Маленькое, худое. Руки связаны за головой. Вожак в маске барана поднял нож. За кадром заиграла музыка — органная, похоронная. Пленка трещала, изображение прыгало. Я закрыл глаза, но звук оставался — хруст, плеск, глухие удары. Потом детский плач, который резко оборвался.

Когда я снова открыл глаза, на экране был белый шум. В комнате стало холодно — так холодно, что изо рта шёл пар. Я включил фонарь, и в его луче увидел, что стены покрылись инеем. Посреди комнаты, у кресла, стояла девочка. Та самая, с пляжа. В мокром платье, с чёрными глазами без белков. Её рот был открыт в беззвучном крике, и из него тянулась тонкая струйка чёрной жидкости.

Она подняла руку и указала на меня. И прошептала — не ртом, а прямо у меня в голове: «Они хотят тебя, как хотели нас. Твоя боль — последняя. Прими её».

Стеллаж, который я придвинул к двери, с грохотом отлетел в сторону. Дверь распахнулась. В проёме стоял он — не человек. Рост под два метра, тело человека, но голова — козлиный череп с пустыми глазницами, из которых сочился зеленоватый свет. На нём был чёрный балахон, и из-под него свисали длинные, неестественно тонкие руки с когтями.

Я закричал. Я не помню, что кричал. Вскочил на ноги, схватил нож, выставил перед собой. Существо сделало шаг вперёд. Пол под ним покрылся чёрной слизью, которая шипела и испарялась. Я метнул нож — он пролетел сквозь балахон, как сквозь дым, и вонзился в стену. Существо засмеялось — звук был похож на треск костей.

Оно протянуло руку к моей груди. Я посмотрел на свою метку — она пульсировала тёмно-красным светом, и кожа вокруг неё трескалась, обнажая что-то чёрное внутри. Я понял: оно вытягивает из меня жизнь, превращая в часть этого места.

В отчаянии я схватил крест, который висел на шее, и выставил его перед собой. Ничего не произошло. Существо только склонило голову набок, разглядывая крест, как забавную игрушку. Но в этот момент я заметил — за его спиной, в коридоре, стоит фигура. Та самая девочка в маске с закрытыми глазами. Она подняла руку, и существо замерло.

Она сказала — на этот раз голосом, который шёл извне: «Ещё рано. Он нужен нам живым до конца пятой ночи. Ритуал должен завершиться в срок».

Существо зашипело, развернулось и исчезло в темноте коридора, оставив только запах серы и горелого мяса. Девочка в маске посмотрела на меня — я не видел её глаз, но чувствовал, что она улыбается. Потом она тоже растворилась в тени.

Я сидел на полу, дрожа, обхватив колени руками. Вокруг таял иней. Экран телевизора погас. В 3:47, как по расписанию, скрёб и шёпот повторились, но уже далеко, где-то наверху, а не здесь. Четвёртая ночь подходила к концу. Оставалась одна.

День четвёртый. Утро (уже почти пятый день)

Когда рассвело, я выполз из подвала наверх. На коже — новый слой метки. Теперь она занимала половину груди, и линии её тянулись к шее, как чёрные вены. В зеркале (я нашёл осколок в гостиной) мои глаза выглядели тусклыми, а в радужке появилась тонкая золотистая нить, которой раньше не было.

Я понял, что не смогу уплыть. Лодка сломана, рации нет, телефон не ловит сеть. Остров держит меня. И сегодня ночью, в пятую ночь, произойдёт то, ради чего меня сюда заманили.

Я сел на крыльце особняка, достал блокнот и написал последнее письмо. Куда его отправлять — не знаю. Может быть, когда-нибудь его найдут вместе с моим телом. Или с тем, во что я превращусь.

«Меня зовут Артём. Я был военным инженером. Я думал, что смогу найти правду об острове Эпштейна. Нашёл. Эта правда — не люди. Эпштейн не был главным. Он был жрецом. Остров — капище. А те, кто приезжал сюда на яхтах, были не гостями, а жертвами. Добровольными или нет — не важно. Ритуал требует крови. Каждые пять лет. Последний раз был в 2019-м, когда Эпштейн "покончил с собой". Но ритуал не завершили. И теперь он требует новой жертвы — меня. Если вы это читаете, не ищите этот остров. Сожгите все записи. И никогда не верьте в "слухи". Иногда слухи — единственная правда, которую вы переживёте».

Я засунул письмо в пустую бутылку из-под воды, закрутил крышку и бросил в море. Течение к Сент-Томасу, может, через пару дней кто-то найдёт. Четвёртый день закончился. Наступала пятая ночь.

День пятый. Последний рассвет

Я не спал после четвёртой ночи. Сидел на крыльце, глядя, как солнце медленно выползает из-за океана, и слушал тишину. Метка на груди теперь занимала всё пространство от ключиц до солнечного сплетения — чёрная, пульсирующая, с тонкими отростками, которые тянулись к плечам, как паучьи лапы. Кожа вокруг неё онемела. Я перестал её чувствовать.

Оставшийся день я потратил на последние приготовления. Не к побегу — я уже понял, что не уйду. К встрече. Если остров хотел ритуал, я хотел понять, как он работает. Может быть, знание даст мне шанс сломать его.

Я спустился в подвал и тщательно осмотрел алтарь. Под ним оказался тайник — каменная плита, которую я не заметил раньше из-за плохого освещения. Я поддел её ножом. Под плитой лежал свёрток — кожаный, перевязанный почерневшей лентой. Внутри была книга. Не та, что на стеллаже, другая, поменьше, в переплёте из человеческой кожи (я проверил: на обложке остался след от родинки). Я открыл её. Язык — смесь латыни, греческого и чего-то ещё, похожего на древнеарамейский. Но часть страниц была переведена от руки, почерком, который я узнал по дневнику из гостевого дома.

Переводчик писал: «Этот остров был освящён в 1998 году. Под ним — разлом, где тонкая грань между мирами. Те, кто приносят жертву, получают силу и долголетие. Каждые пять лет — новая жертва. Если ритуал прервать, души старых жертв остаются здесь, привязанные к месту. Они могут выходить только в ночи, предшествующие следующему жертвоприношению. Они ищут замену. Того, кто займёт место на алтаре».

Всё встало на места. Дети на пляже — не призраки в обычном смысле. Они — «замена», те, кто ждёт, чтобы чья-то живая боль освободила их. Четыре ночи они меня испытывали, пугали, заманивали в ловушку. А пятую ночь — завершат.

Я закрыл книгу, сунул её в рюкзак. Может быть, если я выживу, эта книга станет доказательством. А если нет — пусть её найдут с моими костями.

День пятый. Закат

Солнце село в 18:47. Я стоял на холме, у беседки-храма. В руке — нож, на шее — крест, в рюкзаке — книга, зажигалка и фонарь. План был прост: не дать им завершить ритуал. Если они хотят мою кровь на алтаре — значит, я не должен оказаться на алтаре. Я буду двигаться, буду прятаться, буду драться. До последнего.

В 19:30 начали загораться огни. Я не знаю, откуда — на острове не было электричества. Но лампы в особняке зажглись одна за другой, тусклым жёлтым светом. Потом заиграла музыка — та самая органная, похоронная, из вчерашнего фильма. Она шла из-под земли, из вентиляционных шахт подвала.

Я спустился с холма и пошёл к причалу. Может быть, если я буду у воды, они не смогут — старая магическая логика: текучая вода мешает.

День пятый. Ночь (21:00)

У причала я нашёл труп. Не человека — животного. Козы. Она лежала на боку, с перерезанным горлом, и кровь ещё не свернулась — тёплая, парящая в вечернем воздухе. Рядом на песке была начерчена пентаграмма. Меньшая копия той, что в подвале. Они готовились.

В 22:00 огни в особняке погасли. Музыка стихла. Тишина стала абсолютной — даже ветер прекратился. Я стоял у самой воды, сжимая нож, и смотрел на тёмный холм, где маячила беседка.

Они пришли из леса. Сначала — светящиеся глаза детей. Потом — фигуры. Все четырнадцать, знакомые по третьей ночи, выстроились в шеренгу. В центре — она, девочка в маске. В руках она держала факел — не обычный огонь, а зелёное, холодное пламя, которое не грело, а только освещало её безглазое лицо.

Она заговорила — теперь её голос звучал не в голове, а снаружи, эхом разлетаясь по пустому пляжу: «Ты готов. Пять ночей ты смотрел и страдал. Теперь прими дар. Ляг на алтарь, и твоя боль накормит тех, кто ждёт. Твоё имя будет вырезано на камне рядом с именами других жертв».

Я покачал головой. Крикнул в темноту:
— Я не лягу. Имя? Моё имя Артём, и я не буду вашим кормом. Убирайтесь!
Дети засмеялись. Хором, неестественно, с металлическими нотками. Девочка в маске шагнула вперёд. И сняла маску.

День пятый. Ночь (23:00)

Под маской не было лица. Там была пустота — воронка из черноты, в которой кружились звёзды, как на ночном небе. Она смотрела на меня этой пустотой, и я чувствовал, как метка на груди начинает гореть.
— Мы все были как ты, — сказала пустота. — Мы думали, что мы особенные. Что мы победим. Но остров сильнее. Эпштейн думал, что управляет ритуалом. Он ошибся. Ритуал управлял им. И он умер, когда попытался сбежать. Ты тоже умрёшь. Но если примешь место на алтаре добровольно — твоя душа останется здесь, как наша. Ты станешь частью острова. Будешь видеть, как каждые пять лет приходит новая жертва. Будешь чувствовать их боль. Вечно. Это не смерть. Это хуже смерти.

Я хотел бежать. Но ноги снова приросли к песку. Я смотрел на свою грудь — метка горела ярко-красным, и от неё исходили тонкие нити света, которые тянулись к детям. Они тянули из меня жизнь. Я чувствовал, как слабею, как сердце бьётся реже, как холод поднимается от ступней к коленям.

И тогда я сделал то, что не планировал. Я вспомнил книгу — там был абзац, который я не успел дочитать до конца. Обратный ритуал. Жертва, которая жертвует не себя, а того, кто командует. Вожак. Девочка в маске — не просто призрак. Она — ключ. Первая жертва, которая стала надзирателем.

Я выхватил зажигалку. Щёлкнул — маленький оранжевый огонёк в зелёном мраке. Я сунул руку в рюкзак, нащупал книгу. Вырвал страницу с именами — там, где был перечень всех, кто когда-либо приносился в жертву на этом острове. Первое имя: «Изабелла, 1998, 11 лет. Добровольная. Стала Голосом».
— Изабелла! — закричал я, обращаясь к пустоте под маской. — Я называю твоё имя. Ты была первой. Ты держишь остальных. Отпусти их!

Пустота замерцала. Дети зашипели, как змеи, и отшатнулись. Девочка в маске (Изабелла) вскрикнула — впервые в её голосе послышалась боль.
— Откуда ты знаешь? — прошептала она.
— Книга. Твоя книга. Ты сама написала имена, когда была жива. Ты хотела, чтобы однажды кто-то освободил тебя. Я здесь.

Я поднёс зажигалку к странице. Бумага вспыхнула. Зелёный свет вокруг замерцал, пошёл рябью. Дети закричали — сначала испуганно, потом радостно. Их силуэты начали бледнеть, становиться прозрачными.

Изабелла сделала шаг ко мне. Пустота в её лице начала заполняться — появились глаза, нос, рот. Она оказалась обычной девочкой лет двенадцати, с веснушками и русыми косичками. Она улыбнулась. И заплакала.
— Спасибо, — сказала она настоящим, не эфирным голосом. — Двадцать пять лет я ждала. Теперь они все уходят. А я... я тоже могу уйти?

Я кивнул, хотя не знал, правда ли это. Страница догорала у меня в руках. Изабелла посмотрела на детей — их осталось только трое, остальные уже растаяли в воздухе. Она взяла их за руки. И все вместе они начали светиться — не зелёным, а тёплым, золотистым светом.
— Твоя метка исчезнет, когда мы уйдём, — сказала она. — Но ты должен покинуть остров до рассвета. Без нас ритуал не работает, но место остаётся проклятым. Если ты останешься на следующую ночь — станешь новым Голосом.

Она шагнула в свет, и в последний момент обернулась:
— И скажи лодочнику, что он тоже может не бояться. Мы больше не придём.

День пятый. Ночь (01:30)

Они исчезли. Огоньки погасли. Тишина стала обычной — с далёким плеском волн и редким криком ночной птицы. Я упал на колени в песок, сжимая обгоревшие остатки страницы. Метка на груди… она была ещё видна, но бледнела на глазах, сворачиваясь, как старый шрам, и исчезала.

Я поднялся. Пошёл к своей сломанной лодке. Взял весло, канистру с бензином — не для того, чтобы чинить, а чтобы сделать плот. У меня было три часа до рассвета. Я нашёл доски от разобранного причала, связал их ремнями от рюкзака, приладил канистру как поплавок. Плот держался на воде.

Я оттолкнулся от берега Литтл-Сент-Джеймса в 4:20 утра. Грёб веслом, не оглядываясь, пока остров не превратился в тёмную точку на горизонте.

Эпилог. Возвращение

Лодочник нашёл меня в открытом море на рассвете. Я был без сознания, привязанный к плоту ремнями. Он вытащил меня, уложил на дно своей лодки и повёз на Сент-Томас. Помню тот день, когда я сел в лодку и отправился обратно на материк. Лодочник, местный парень с острова Сент-Томас, всю дорогу молчал и только испуганно косился на береговую линию, стремительно таявшую за кормой. Я думал, он боится полиции, ведь я заплатил ему за молчание. Но теперь-то я знаю: он боялся не закона. Он боялся того, откуда я только что приехал.

Но когда мы отплыли достаточно далеко, он вдруг спросил:
— Ты их видел?
— Видел, — ответил я.
— И ты живой?
— Живой.
Он перекрестился по-католически и прибавил газу.

Сейчас я в гостинице на Сент-Томасе. Пишу эти строки на ноутбуке, который забрал у портье за сто долларов. Через два часа у меня рейс в Майами, а оттуда домой. Я не буду публиковать снимки. Книгу я спрятал в надёжном месте. Дневник и блокнот — тоже. Может быть, когда-нибудь, когда я состарюсь или когда мир станет готов, я расскажу правду.
Но не сейчас.

Потому что сегодня ночью, когда я выключил свет в номере, я снова услышал шаги. Тяжёлые. С копытным стуком. На крыше гостиницы. Я выглянул в окно — никого. Но на снегу (странно, снег в Карибах?) остались следы. Большие, неестественные. И один маленький — босой, детский.
Изабелла сказала, что они ушли. Я хочу верить, что они ушли. Но тогда чьи это следы?

Моё имя Артём. Я бывший военный инженер. И если вы когда-нибудь услышите про остров Эпштейна — не ищите его. Не проверяйте слухи. Не будьте как я.
Потому что некоторые двери лучше оставлять закрытыми. А некоторые острова — заплытыми навсегда.