Страшилка

Яд твой прекрасный в меня проникает,
Душу и тело мои отравляет.
В мыслях твоих – сломить духа волю,
Тело свое омыть алой кровью.

С радостью сердце мое ты пронзаешь,
Многие жизни с собой забираешь;
И беспощаден твой разум со мною –
Ты убиваешь своей красотою...

Бремя мое отвратительно, только
В сердце от этого сладостно-горько:
Много бесчестья творил я пред Богом –
Мне не осилить чужую дорогу...

Судьбу не обманешь: мы, часто скитаясь,
Себя забываем, но только стараясь,
Мы больше вкушаем плодов тех запретных –
По миру все ходим, в исканиях тщетных.

Однако напрасно мы пыль собираем,
Мгновенья пустые, как жизнь проживаем;
Слепы от рожденья, но истину видя,
Мы души порвали в кровавые нити.

Свой разум затмили лжецов пантеоном;
Страданий и боли все ищем, со стоном
Мы светлые жертвы зверям доверяем,
В объятиях сладких от ран умираем.

Только язвы на теле и в клочьях душа,
Словно мертвые тени, идут не спеша,
И не видят они, что творится с землей,
И не знают они: им пора на покой.

Всю планету стремятся собой поглотить,
Отвратились от разума радостью жить -
Забывают они, что сильней и сильней
Убивают себя, как чужих сыновей!

Только мертвые кости целуют, во тьме
Их рассудок, и слепо все бродят во мгле;
Только шепчут на ухо о лучших мирах -
Распыляют на нас они собственный страх!

Есть город, древний и богатый,
Ему неведомы преграды,
Не видит он лучей заката,
Не знает он людской отрады.

В нем каждый блудом напоен
И жив лишь мертвою любовью;
Он страшно назван: Вавилон,
Омытый ангельскою кровью.

Там место каждому найдется -
Прикован будет, словно пес.
Но только знайте, то придется
Пролить за это много слез.

Темнота и голод преследуют его
Вы спросите: "Кто же он?"
Ах да, это просто волк.
Обычный, ничем с виду не приметный,
Темно-серый, с клыками, одного глаза нету.

И все бы ничего, но есть одно но,
Ну очень уж мешает жить ему оно.
Под жесткой темно-серой шерстью
Бьется человеческое сердце.

Ноющая на груди войной медаль,
Помоги и сил мне дай, с коленей встать,
Поленом стал. Я слаб и стар,
Бежит по венам: хлад и смрад.
Как угасающий факел, в ужасающей пади.
Где взрывы в ушах, разрывом кишат,
И жалобно мира просит душа.
Разум гимном стертый, на гимнастерке дырявой,
Молодость лет перебитых войной,
К могильной утробе, по пыльной дороге,
Караван больных, одноногих идет.
Под вой и раскаты канонад, средь развалов, баррикад.
Смерть - Блокадный Ленинград. Свинец - кровавый ливень, град.

Придет время, падет империя сильного человека,
Взревет семя, сгниет материя двадцать первого века.
Сгорят в огне горнила - города великих царей,
Стоят во тьме громилы в проводах безликих идей.

Завопят верхушки власти, готовые Бога молить с экранов,
Захрипят в бездушной пасти прожорливые глотки политиканов.
Счастья не будет, вырастает все выше и выше - новый город,
И спрячутся люди, словно мыши, в своих норах.

Голодные, бездомные бродят в катакомбах канализации,
Забытые, забитые ноют на обломках цивилизации.
Оборванные, босые - убежать мечтают скорей,
Роботы во тьме, взглядами косыми, встречают людей.

Шлеп, шлеп, шлеп...
Слышится в квартире.
Шлеп, шлеп, шлеп...
Эхом в темноте.

Шлеп, шлеп, шлеп...
Я один в квартире!
Шлеп, шлеп, шлеп...
Всплывает в голове.

Шлеп, шлеп, шлеп...
Хочется кричать!
Шлеп, шлеп, шлеп...
Хочется орать!

Все сокроет ночь темная,
Ты молчишь, ведь ты немая.
Да и я твой рот разрезал,
Греет кровь мое железо.

А тебе очень идет, вот
Такой кровавый рот!
И теперь зашью его,
Будет всем нам весело.

А на очереди глазки,
Будут они как из сказки!

Знаешь один брошенный город,
Где тьма стоит вечная,
Куда побродить залетает холод,
Река течёт прозрачная, быстротечная?

Здесь солнце боится всходить,
Темень господствует одна,
И никто не смеет ей ничего говорить.
Не смотрят сюда Божьи глаза.

Они отвернулись от тех,
Кто лежит среди пустоты,
Боли, тумана потерь,
Среди глубокой поглощающей темноты.