Страшилка

Спят усталые кишулькики, Крипи спят.
Одеяла и подушки жрут ребят.
Даже жертва спать ложится,
Что бы ночью нам присниться.
Ты ей пожелай:
Уми-рай.

Обязательно по дому в этот час
Тихо-тихо ходят Крипи возле нас.
За окошком всё мутнее,
Утро ночи мудренее.
Глазки закрывай,
Уми-рай.

Наверное, мне не суждено узнать,
Какого это - верных друзей и любящую семью иметь,
По ночам слезы не глотать,
И в тяжкие моменты родную душу обнимать.
Наверное, мне не суждено узнать,
Какого это - без страха, в школу идти.
Я со стоном в груди продолжаю свой ржавый крест нести.
Наверное, мне не суждено этот мир понять,
Зато я знаю, какого это - шрамы скрывать.
Наверное, мне не суждено узнать,
Какого это - короткие рукава носить,
И я не знаю, когда меня перестанут гнобить.
Наверное, мне не суждено понять,
Какого это - маме о накопившейся боли рассказать.
Наверное, я всю жизнь буду потеряна и всеми забыта,
Своей горькой болью по горло забита.

Солнце жарило огнем,
Город таял на глазах,
Было всюду пусто в нём,
Нет людей, повсюду страх.

Пыль с дороги поднимая,
Грязной робою своей,
В гетрах рваных, шла хромая
Укротительница вшей.

Мутным оком вдаль глядела,
Зло ругалась и клялась.
В промежутках что-то ела,
И плелась, плелась, плелась…

Ты написал бы завещанье!
Она ему сказала вдруг,
Твоя болезнь одни страданья,
Умрёшь ты скоро, милый друг.

Давно уж минуло два года,
Как ты с постели не встаешь,
И под себя все время ходишь,
Перине сохнуть не даёшь.

А я живу с тобой в мученьях,
Почти что тридцать восемь лет,
Моя душа за эти годы,
Познала столько разных бед!

Я засыпала с болью, сдавливающей виски,
Я медленно умирала от тоски.
Были пьяны куклы, плавились двери,
Присутствовало некое чувство потери...
Три, два, один. Я начинаю:
Сознание своё включаю, выключаю...
Обо всём забываю,
Ничего вообще не замечаю.
"Почему ты убиваешь людей?" -
Я не знаю...
Казалось, что страх давно умер,
Но в глазах по-прежнему Люцифер.
Агония мыслей, мне бы чаю...
Но я по-прежнему ничего не замечаю.
Обрезки бумаги, вокруг контроль.
В голове теперь только смертельный забой.
Кажется, что смех тоже умер,
А все люди враги.

Настал тот долгожданный день,
Мы вышли со двора,
Я поведу тебя в музей!
Сказала мне сестра.

Она работает врачом,
В больнице номер пять,
Вскрывает трупам животы,
Чтоб потроха достать.

И вот мы с ней идем вдвоем,
Торопимся, спешим,
Нам грязь с песком летит в глаза,
От ветра и машин.

В больничный корпус мы вошли,
Музей врачебный здесь,
Открыли двери нам и я,
Увидел, что в нём есть.

В зубах гнилых поковырявшись,
Прищурив свой "орлиный" взор,
Анатом захотел увидеть,
Извилин мозговых узор.

Подвинув инструмент поближе,
Он взял пилу и молоток,
Пилил, стучал, что было силы,
Пошел по моргу костный смог.

Сочилась кровь на стол железный,
Мешал волосяной покров,
Но острой "цапой", очень нежно,
Оторван был он от мозгов.

В путь последний собрали старуху,
Колыбель из сосны занесли,
В старомодном комоде у стенки,
Белый саван и чепчик нашли.

Мягкой губкой и теплой водою,
Омывали с молитвой её,
А потом навсегда наряжали,
В белоснежное с рюшей бельё.

Умерла... Так легко и спокойно,
Не нарушив соседей покой,
Всех жалела она и любила,
Относилася к людям с душой.

В тёмном лесу,
В заброшенном доме,
Вам рассказ принесу
В ядовитом флаконе.
Тайною дымкой окутан,
На пыльной полке стоит.

Смысл жизни спутан...
Что там на дне лежит?
Душа суицидника иль наркомана?
Может быть чья-то забытая мама?
Много смертей поведал флакон,
Скоро и ты увидишь тот дом.

Заболел холерой козлик,
Грязи наглотался,
Только след его копыт,
По лесу остался.

И лежит сейчас больной,
С мамой на кроватке,
У неё киста болит,
В самом центре матки.

В хате полный лазарет,
Всюду банки-склянки,
Кислый суп стоит в углу,
И растут поганки.