Страшилка

Он столкнулся с медведем внезапно, почти вплотную, на узкой тропе между валунами. Зверь поднялся на задние лапы не рывком, а тяжело, как поднимается гора. От него пахло сыростью, шерстью и чем-то древним, что не имеет имени. Человек замер на долю секунды, понимая, что эта пауза — последняя роскошь.
‎
‎Медведь ударил первым. Не яростно, не торопясь — как хозяин, отмахивающийся от помехи. Воздух хлопнул, плечо человека обожгло тупой силой, его развернуло, ноги поехали по камням. Он упал, но инстинкт оказался быстрее боли: тело само перекатилось, руки нашли нож.
‎
‎Зверь рыкнул — не громко, а глубоко, из груди, будто сама земля вздохнула. Он навис, закрывая свет. Человек видел только тень, колышущуюся шерсть и влажный блеск глаз. Он ударил вверх, вслепую. Металл вошёл не туда, куда он целился, но достаточно, чтобы медведь дёрнулся.
‎

Щелчок. Это первое, что я услышал, проснувшись в абсолютной темноте. Не знаю, сколько времени прошло – может, минуты, может, часы – но мои веки будто склеились. Не чувствовал тела, только тяжесть – свинцовую, неподъемную – в каждой клетке. Сознание плыло, как бумажный кораблик по мутной воде сточной канавы. Пытаюсь дышать ровнее. Очертания реальности медленно проступают, словно негатив на фотобумаге: тени, углы, запах сырости, похожий на дыхание старого подвала. Моргаю. Еще раз. Воспоминания – осколки разбитого зеркала – впиваются в мозг. Корпоратив. Дождь. Такси. А потом – пустота.

– Господин архитектор проснулся, – раздался голос откуда-то сбоку, спокойный, почти мелодичный, как у диктора радио советских времен. – Архитектор зданий встречает архитектора боли. Весьма символично, не находите?

Попытался повернуть голову, но шея не слушалась. Что-то холодное и твердое удерживало мой подбородок. Попробовал пошевелить руками – бесполезно. Металл впивался в запястья, притягивая их к подлокотникам какого-то подобия кресла. Ноги тоже обездвижены. Я был пришпилен, как бабочка в коллекции энтомолога.
– Кто... кто ты? – мой голос звучал чужим, осипшим, как будто я кричал много часов подряд.

Он всегда старался быть полезным.

Мальчиком таскал сумки соседкам, потому что «мама так просила». В институте он писал курсовые за всех подряд — даже за тех, кто называл его «шваброй». На работе не уходил в отпуск, подменяя коллег — ведь они уставали. А он... он «просто держался».

Первые признаки болезни никто не заметил. Они были слишком добрыми.
Он начал оставлять анонимные переводы на счета тяжело больных. Потом — не только больных. Алкоголикам у подъезда он покупал еду. Они матерились, пинали пакеты — а он продолжал носить. Он не злился. Он чувствовал... вину. Странную, липкую. Как будто это он родил их такими.

К моменту, когда он взял ипотеку, чтобы «вселить» в квартиру незнакомого пенсионера-инвалида, у него не осталось друзей. Кто-то говорил, что он просто «впаренный добряк». Но никто не спросил — а что у него внутри?

Она спала.
А мне не спалось.
Не знаю, что меня дёрнуло, но я взял её телефон. Просто посмотреть. Просто... посмотреть.

Сообщения.
Чат с каким-то «Андреем».
Открываю.
А там всё.
Прямым текстом.

«Когда приедешь ко мне ещё?»
«В отеле с тобой было офигенно»
«Он ничего не заподозрил?»
И она ему:
«Нет, он тупой. Всё норм»

Днём — пыльный кабинет в центре психологической помощи.
Облупившиеся стены, запах мокрых тряпок, замученный автомат с кофе, вечно мигрирующий с «сахара нет» на «аппарат временно не работает».
Ночью — другая реальность.

В полумраке дежурной комнаты Анна садилась к телефону.
Доставала блокнот.
Настраивала голос.
Он был обволакивающий, вязкий, как сироп для сна.
— Я слушаю вас, — шептала она. — У вас трудная ночь?

В мире было так много боли и страданий, что с каждым днем слезы людей становились все гуще и шире. Каждый переживал свою утрату, каждое сердце било тревогу от боли — от личной, социальной, глобальной. Люди теряли близких, свои мечты, свои надежды. Когда рушились дома, исчезали идеалы, и каждый шаг приносил боль, что делать с этим? Ответ оказался неожиданным — слезы. Множество слез.

Сначала это было незаметно. Одни плакали в одиночестве, другие — с кем-то рядом. Плач был тихим, как шепот, почти не слышным, если не прислушиваться. Но чем больше страданий, тем сильнее становился этот звук, до тех пор, пока не охватил весь мир.

Люди начали плакать с утра до ночи. Их слезы заполняли улицы, дома, поля. Боль проникала в каждую клеточку их существования, и они не могли сдержать свой плач. Плач становился все громче, слезы лились рекой. Со временем эта река стала растекаться, занимая целые континенты.

А после смерти будет боль?
И люди распуская слухи
Вернут тебе самоконтроль
И холодея вянут руки
И сердце медленно стучит.
Звенящим шумом обещанья
И тихий плачь...
Нет, кажется рыданья
Уже не слышу...
Только боль и всё сильней
А пред глазами -
Холодный свет и пелена
Лучами лезвий рвёт сознанье.

Мне не спится.
Вот уже пять дней подряд я ловлю себя на мысли, что я мертв. Внутри. Уничтожен.
Меня просто не существует, как и мира вокруг. Всё это эфемерно, как время. Непредсказуемо.
Телевизор на столе уже успел стечь к кровати нефтяно-богровой лужей с характерным запахов металла, часы преобразились и представляли из себя спираль из сорока семи лет пустого существования.
А ведь всё когда то было...

...

Пора встать.

Как же так, моя родная...
За что?.. Почему?..
Не передать ту боль, что так меня терзает..
Боль, не физическую, боль моральную...
Она, словно страшный зверь, чьи клыки пронзают мою душу день ото дня...
И день ото дня я виню себя...
Как же так... я упустил тебя...

Я не забуду тот проклятый день. День, ставший последним в твоей жизни.
А всему виной та ссора... Нет. Не ссора, а пустяк.
Ты приняла всё близко к сердцу. А я... непредусмотрительный дурак!..
Но разве стоило оно того? Стоило ли смерти под колёсами состава?!
Глупый опрометчивый поступок! Виной которому стал я...

— Доча, родненькая, ты как?
— Лучше всех, уф-ф-ф, па, — на кровати лежит девушка с бледным и худым лицом, глаза у неё измождённые, с нездоровым блеском. Рядом стоит мужчина с недельной щетиной и седыми прожилками в волосах, он с нежностью смотрит на неё, — как мама?
— Спит, сморило её, я заменил. С работы сразу сюда, — вздыхает мужчина и приседает на стул, — погода нынче дождливая, кругом пробки...
— Па, ты тоже уставший, уф-ф-ф, — тяжело переводит дыхание девушка, — иди поспи, вместе с мамой, уф-ф-ф... я никуда не убегу.
— Нет, малышка, я теперь буду рядом, и так много времени потерял за зря с этой проклятой работой, — он берёт её за руку и гладит ладонь, — болит сегодня?
— Не, па, мне хорошо, уф-ф-ф, час назад мне поставили капельницу с морфином, уф-ф-ф, сейчас я летаю! Ну что? — девушка с надеждой смотрит на отца своими голубыми, с мутной поволокой, глазами, они особо выделяются на безволосой голове, — может тогда, уф-ф-ф... раз уж ты тут и никого больше нет рядом... уф-ф-ф...