Страшилка

Анна всегда была странной. Она не любила шумных компаний, предпочитала одиночество и, казалось, находила умиротворение в самых непонятных вещах. Но последнее время её привычки становились всё более странными. Всё началось с того, что она начала собирать использованные сигаретные фильтры. Сначала это были просто случайные находки — грязные, пыльные, брошенные на тротуарах. Анна не могла объяснить, почему ей так хотелось их брать, но она не могла устоять. Каждый фильтр казался чем-то важным, как кусочек чего-то, что она должна была забрать с собой.

Но вскоре её «коллекция» начала расти. Анна приносила домой всё больше и больше фильтров, аккуратно складывая их в коробки и пакеты, как будто это были самые ценные предметы. Однако, чем больше фильтров становилось, тем меньше было места в её квартире. Это начинало её тревожить, но не настолько, чтобы она могла остановиться. Одержимость только росла.

Он всегда приходил вовремя. Этот звук шагов, который раздавался в коридоре, был для неё привычным, частью её жизни. Каждый вечер, к установленному часу, она слышала, как его шаги приближаются, как ключи звенят в его кармане, как снаружи запирается замок. Это был ритуал. Она знала, что он вернётся. Но последние несколько дней он не приходил.

Шумный город за окном продолжал свою бессмысленную суету, но она не могла отделаться от тревоги. Что-то было не так.

Она стояла в коридоре, как всегда, ожидая его прихода. На ней всегда лежала определённая роль — быть барьером между внешним миром и внутренним, как защита, как хранительница. Но теперь её тело начинало чувствовать, как пустота заполняет пространство. С каждым днем ощущение отчаяния становилось всё сильнее. Она пыталась сосредоточиться, не поддаваться панике, но могла ли она остаться равнодушной, когда кого-то не хватает?

Часть первая

Диггеры - это не просто хобби, а, скорее, призвание. Местами глупое, никому кроме тебя ненужное, призвание. Наверное, быть дураком это надолго.
Даже когда мне стукнуло тридцать лет, я всё ещё посещал заброшенные дома и коллекторы. Смело шагал в темноту, с фонарём наперевес и не думая об опасности. Нет семьи и любимых - нет никаких ограничений. Есть только жажда приключений и бурного всплеска адреналина в крови.
Исследование тёмных, местами тесных помещений, труб и вентиляционных шахт, от которых разило металлом и сыростью. Ржавчиной и безумием. Последнее вызвано, наверное, уже твоим собственным мозгом, который от всей души сигнализирует тебе остановиться, ведь ты можешь застрять, упасть и, в конце-концов, задохнуться от газа, выступающего из-под земли. Галлюцинации и жуткие последствия - не редкое явление у диггеров во время залазов. Очень многие, даже имея импортные газоанализаторы, просто не умели их правильно настроить, в результате чего прибор попросту не показывал частицы той или иной взвеси в воздухе. Ну, и случалось либо отравление, либо помутнение рассудка, но иногда - летальный исход. Уже после того, добавлялась работа сотрудникам МЧС и медикам, которые прибывали на место трагедии может даже не в день смерти, а когда обеспокоенный родитель или супруг (чаще, конечно, именно супруга) подавали заявление в полицию. И тогда спасатели лениво, уже не торопясь, доставали из люка на поверхность бездыханное тело.
Диггер - это про случай. Иногда повезло, иногда нет.

Мой друг прислал фото со вчерашней вечеринки: я стою в толпе, улыбаюсь, держу бокал. «Круто провели время!» — написал он. Я замер. Вчера я не выходил из дома. Я болел, лежал с температурой, пил чай с лимоном и смотрел сериалы. Это не мог быть я.

Я пригляделся. На фото «я» был идеальным — никакого шрама на щеке, который остался после падения с велосипеда в детстве. И одежда... Я никогда не носил таких вещей. Чувство тревоги сжало грудь. Я подбежал к зеркалу, чтобы убедиться, что шрам на месте. Да, он был там. Я выдохнул, но облегчение длилось недолго.

Раздался стук в дверь. Сердце заколотилось. Я медленно подошёл к двери, чувствуя, как по спине бегут мурашки. На пороге стоял я. Тот самый с фотографии. Тот, у кого не было шрама. Он улыбался, но в его глазах читалось что-то холодное, чуждое.
— Ты занял моё место, — сказал он. Его голос звучал как моё эхо, но с каким-то металлическим оттенком.

Я проснулся от странного шороха. Негромкого, но чёткого. В комнате было темно, лишь бледный лунный свет пробивался сквозь щель в шторах, отбрасывая длинные, зыбкие тени на стены. Я замер, прислушиваясь. Шорох повторился — на этот раз ближе, будто что-то двигалось в углу у шкафа.

И тут я увидел. Дверца шкафа, старая и скрипучая, медленно начала открываться сама по себе. Скрип был таким громким в тишине, что казалось, будто кто-то нарочно его усиливает. Из тёмной глубины шкафа на меня кто-то смотрел. Два блестящих немигающих глаза. Я оцепенел. И только молча наблюдал как тень, обитавшая внутри, начала потихоньку вытягиваться наружу, принимая форму. И тогда я закричал. Громко, отчаянно, как будто это могло остановить то, что приближалось.

На мой крик прибежал отец. Он ворвался в комнату, включил свет и осмотрелся. Я сидел на кровати, дрожа, и указывал на шкаф. Отец подошёл к нему, открыл дверцу шире и заглянул внутрь. Там было пусто. Только старые вещи, аккуратно сложенные на полках.

А вы верите в любовь с первого взгляда?
Я увидел её в парке. Она сидела на скамейке, завернувшись в лёгкий шарф, хотя был уже май. Солнце играло в её каштановых волосах, а глаза... Глаза были как два озера, глубокие и холодные. Она улыбнулась, и время остановилось.

Я подошёл, сел рядом и предложил прогуляться. Она молча кивнула. Мы гуляли весь день, как будто знали друг друга всю жизнь. Она почти не говорила, но её улыбка, её взгляд - всё это было так знакомо, словно мы давно были вместе. Когда наступил вечер, я проводил её до дома. На прощание она обернулась и тихо сказала: «Завтра, в парке, на той же скамейке».

На следующий день я пришёл в назначенное место, но её там не было. Я ждал час, два... Ничего. Тогда я решил пойти к ней домой.

В маленьком городке, затерянном среди густого леса, жил-был тихий и замкнутый мальчик по имени Артём. У него была одна странность - он панически боялся вида крови. Даже крошечная капля красного, будь то разбитая коленка или случайный порез на пальце, заставляла его бледнеть, а затем падать в обморок, словно его сознание отключалось, спасая его от ужаса.

Но всё изменилось.

Однажды вечером, когда Артём возвращался домой через густую тьму леса, он услышал шаги. Медленные, размеренные, словно кто-то не спеша следовал за ним. Мальчик обернулся, но никого не увидел. Только тени, которые тянулись к нему, как щупальца. Он ускорил шаг, но шаги за спиной тоже участились. Сердце колотилось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. И тогда он увидел Его.

Говоря объективно, совершенно не приукрашивая реальность и без какой-либо лести самой себе, ответственно заявляю: я - маленькая.
Может быть, меня бы это так сильно и не беспокоило, но ведь все мы стремимся к лучшему? Дело в том, что моё племя состоит из особей намного больших, нежели я, размеров. Я всегда смотрела с восхищением на них, таких больших и красивых. Они занимали всё пространство и вызывали у меня чувство восхищения, мои маленькие чёрные глазки пуговки никогда не могли полностью охватить их и увидеть целиком. Предпринимала ли я попытки увидеть их полностью? Конечно! Я пыталась обежать их, смотреть сверху, снизу и сбоку. Но они такие большие, что каждый раз у меня это не получалось!
Ну а сами эти красавцы гиганты на меня никогда не смотрели. Ну конечно, ведь я – маленькая.
Как им, таким идеальным, красивым и удивительным может быть интересна такая как я? Столь маленькая, чёрная и с единственно чем выделяющимся, длинными тонкими четырьмя лапками.

Сознаюсь, человек я в высшей степени нервный, даже поразительно нервный, почему же непременно предполагать, что я помешанный? Как это глупо! Правда, болезнь обострила мои чувства, но никак не парализировала их. А слух у меня даже тоньше, чем у кого бы то ни было. Выслушайте меня внимательнее и увидите, как последовательно и спокойно расскажу вам свою историю: какой же я после этого помешанный?

Затрудняюсь сказать, каким образом в первый раз пришла ко мне эта мысль, но, раз забравшись, она уже положительно не покидала меня. Определенной цели у меня никакой не было, ненависти к покойному также, скорее еще можно сказать, что я любил старика - право! Он был такой безобидный, тихий, скромный; мы так дружески сжились с ним. Я так полагаю, что причиною всему его глаз. Глаз этот был у него ужасно отвратительный, точно у коршуна бледно-серый и с бельмом. Каждый раз, как взгляд этого глаза падал на меня, кровь застывала у меня в жилах и вот я, мало-помалу, вбил себе в голову мысль избавиться от старика, убить его и тем освободить себя навсегда от этого ужасного глаза.

Говорят, что я совершил преступление в припадке умопомешательства. Выдумают же! Посмотрели бы только на меня в то время, полюбовались бы, с каким благоразумием я действовал! Сколько было у меня осторожности, предусмотрительности и ловкости!!...

Эрнест Вальдемар, постоянно живший в Гарлеме, в Нью-Йорке, был известен в литературе под псевдонимом Иссахара Маркса, в жизни же славился и обращал на себя всеобщее внимание своей необыкновенной худобой и замечательно русыми бакенбардами, которые представляли разительный контраст с его черными волосами на голове, всеми принимаемыми за парик. Вальдемар темперамента был очень нервного и потому представлял собою прекрасный субъект для магнетических опытов. После первых двух-трех испытаний я довольно легко мог заставить его заснуть, но мне не удавалось одно: воля его ни разу не подчинялась вполне моему влиянию. Это я мог приписать только расстройству его здоровья. Надо заметить, что еще за несколько месяцев до моего знакомства доктора констатировали в нем сильную степень чахотки, и теперь он совершенно равнодушно ожидал своей смерти, как явления неизбежного и нисколько его не пугавшего.

В это же время я сильно заинтересовался магнетизмом и меня особенно назойливо преследовал один вопрос. До сих пор никого еще не магнетизировали при наступлении смерти, и мне хотелось знать, имеет ли в подобном случае магнетизм какое-либо влияние и, при утвердительном решении, на сколько времени может остановить он разрушительное действие смерти.