Страшилка

- Ваня скажи «Три тысячи акул мне в глотку», - попросил Влад у своего одноклассника.
- Зачем? – удивлённо спросил Иван.
- Как зачем? Ты же у нас – Пират. Ходишь с повязкой на глазу, - засмеялся Владислав, указывая пальцем на повязку на правом глазу друга.
- Да иди ты. Это вообще-то не смешно, - обижено проговорил Иван и направился к выходу из класса.
- Да погоди ты, - догоняя дружбана, виновато сказал Влад. - Я же не со зла. Просто ты так и не объяснил, зачем её носишь? С глазом же у тебя все в порядке.
- Потом расскажу. Я спешу, - огрызнулся Иван и поспешил к выходу из школы.

Родители снова ругаются. Я слышу, как на кухне летят маты отца и претензии матери. Еще немного и полетит посуда. Как же я устала от всего этого. У меня снова болит голова. Почему нельзя жить мирно? Почему нужно портить настроение себе и семье?
Я зашла в свою комнату и грохнулась на кровать. Закрыла подушкой голову, чтоб не слышать эти крики и маты. Мать снова пилит отца, что он ничего не может добиться, хотя сама при этом не продвинулась по карьерной лестнице и зарплата меньше, чем у него. Отец высказывает это и использует как козырь. Все эти крики продолжаются чуть ли не каждый день: раз за разом они найдут за что наорать друг на друга. Почему, не разобравшись с собой и со своими проблемами, они родили меня? Чтоб я смотрела это и считала, что семейная жизнь гнилая и что она такая у всех. Они оба когда-то были так влюблены в друг друга, отец совершал безумные поступки ради матери, а она утешала и помогала ему во всем. Потом родилась я, и они были самыми счастливыми на свете. А после, счастье стало превращаться в кровь на белой стене. Кровь отчаянья стала заполнять нашу семейную комнату. От чего это произошло? От накопившихся обид? От общества? Нет. Они просто осознали реальность. Счастье превращается в ошибки, дети в балласт, а семья в мясорубку психики.

Еще вчера я мог радоваться жизни. Смотреть на небо и видеть удивительные фигуры из облаков. Улыбаться себе в зеркало, когда брился. Да что там говорить, я даже на работу ходил с удовольствием. Потому что знал. Знал, что мне нужны деньги. Деньги для того, чтобы содержать самую прекрасную самую милую и просто невообразимую.
Но все изменилось в тот самый вечер, когда я услышал слова, которые меня не то что ранили, они меня – Убили.
Всё то, к чему я так стремился, рухнуло в одночасье. И причиной этому была конечно же – Она.
Она ушла, не объясняя причины. «Я ухожу от тебя. Прощай». Затем звук захлопываемой двери. И вот я остался один.
Я всегда считал себя сильным волевым человеком. Способным свернуть горы ради своей цели. Переть как танк, вперед, не зная преград. Но сейчас я почувствовал себя не танком, а скорее гусеницей, которая медленно ползла к цели, и её склевала птица. Или танком, который все же смог остановить столетний пятиэтажный дуб.
Ночь была бессонной. Я пил кофе и курил. Курил и пил кофе. Не так было обидно, что она ушла. Возможно, она нашла кого-то лучше. Но вот то, что она не объяснила причину, вот это меня – Убило.

Этот текст - дань памяти одной из моих самых любимых групп. Их песни постоянно присутствуют в моём плейлисте, а тексты звучат в голове. Кто знает, возможно, если бы не они, я бы никогда не стал писать мистику.

Пьяный дровосек тащился по лесу. Мелкие капли дождя поливали потёртый плащ, прикрывающий сузившиеся глаза — в надвигающейся тьме только так и можно было не потерять дорогу. Ноги человека были тяжёлыми от грязи, налипшей на старые сапоги. Усталость, накопившаяся за рабочий день, съедала последние силы, не давая возможности поскорее попасть домой. А дома... там нет никого кроме сестры Машки. Старая, религиозная женщина, прожившая всю жизнь, так и не выйдя замуж — единственный человек, встречающий Николая с работы. Он и сам за всё своё скорбное существование не накопил ни детей, ни внуков. Будучи два раза женатым, он схоронил обеих жён, не прожив с каждой из них и пары лет.
Левый сапог опустился в лужу, оказавшейся значительно глубже, чем предполагал дровосек. Нога провалилась в грязь ниже щиколотки. Густая жидкость тут же принялась утягивать вниз свою добычу, намереваясь принести Лешему полагающуюся жертву.
— А, чтоб тебя! — выругался Николай, вытягивая из лужи ногу. Подошва осталась внизу, проглоченная ненасытной хищницей.

Есть такие места, которые насвегда утерянны, забыты людьми и их вы не увидите на картах. Таких мест больше, чем вы думаете.
Еще во времена СССР мой дед был геологом. Нравилось ему это, и работал он не ради денег. Жил он на Камчатке, поэтому много времени проводил в Камчатских горах. Там он со своими сослуживцами часто устраивал привалы. И в один из таких разов довелось ему на пару с одним из молодых и еще не опытных остаться ночью среди гор. По всем словам техники поставили палатку, развели костер. Над огнем вечел чугунок, в нем варилась уха. Молодой, так и буду его называть, ибо настоящего имени не знаю, захотел пойти покурить, а дед мой, тогла еще человек средних лет, терпеть не мог табачный дым, вот и отправил молодого подальше, где ядкий запах его не достанет. Пошел молодой и минут двадцать не возврощался. Надумал уже дед мой на поисики ити, как тот сам на встречю выбигает. Говорит, нашел пещеру и деду показать хочет. Мол что-то такое там увидел, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Взял мой дед фонарь и пошел с молодым. Представилось ему интересное зрелище: на ровной, гладкой поверхности скалы углубление, в ширину метр. Посветил фонариком и удивился: прямо стенах этой дыры углубления, видать такая самобытная лестница. Сказал дед, что ночью не полезут, дождуться утра, возьмут снаряжение и только тогда исследуют.

Когда я приехал, в доме горел желтый свет, горел так, словно ожидая только моего появления. Скорее всего так и было, потому что к одиннадцати вечера Мэрри была абсолютно свободна, и это время она редко когда тратила на чтение журналов и в основном уже спала. Но сегодняшний вечер был решающий и она ждала только меня. Я это понял, когда не создавая лишнего шума, аккуратно прикрыл дверь и в своей куртке, стряхивая по пути капюшон от снежинок зашел в спальню.
Мне даже сейчас кажется, что красивее ее в тот момент не было ничего на свете ни одного создания. Это была особенная красота, не пошлая, неприкосновенная, неповторимая. Она, стоя у зеркала, примеряла свое ожерелье, доставшиеся от матери как семейный подарок, тело ее покрывало тонкое длинное черное платье, а желтые, слегка кудрявые локоны буквально отражали свет настольной лампы. Я тихонько подошел и протянув руки легким, слегка хрустальным движением, пристегнул сзади два конца алмазного ожерелья. Она не испугалась, потому что видела как я к ней подхожу и, не оборачиваясь, смотрела на меня через зеркало. Неожиданно ее губы, украшенные алой помадой зашептали ласковым голосом:
- Как хорошо, что ты будешь всегда со мной, это все, о чем я мечтаю.

Молодая, миловидная, стройная женщина, в светло-сером пальто и чёрных брюках, заправленных в сапоги, умеренным шагом шла по пустому переулку. Близился полдень. Этот осенний воскресный день выдался особенно ветреным. Ветер поднимал желто-красные листья, разостланные ковром под деревьями красивой аллеи из высоченных кленовых деревьев. Хруст и шелест напуганных кленовых листьев, беспощадно возносимых ветром ввысь, успокаивал слух. Девушка продолжала идти, держа руки в карманах и жмуря глаза от встречного ветра, который нагло напорол ей на лицо осенний кленовый лист.
Девушка подошла к высоким распашным воротам с металлической калиткой и нажала на кнопку аппарата, вмонтированного в бетонной стене рядом с ними. Над аппаратом на стальной вывеске большими чёрными буквами было написано - Ospedale "MATTIN" (в переводе с итальянского: Госпиталь "УТРО").
- Это Роксанна Тассо... Мне... Я насчёт вакансии... Новая уборщица... – произнесла она, слегка смутившись, прикусив нижнюю губу и отпустила кнопку.
- Сейчас открою. Входите! – Послышался явно старческий голос из микрофона, сопровождаемый шумом помех в начале и в конце включения.

Двенадцатое сентября. Пару дней назад Ирина Плотникова праздновала свой двадцать первый день рождения. На этот день было довольно много гостей, даже больше, чем на похоронах Андрея Плотникова, и это ее немного расстраивало. Вся ее семья смирилась с потерей, но одно лишь упоминание вводило в глубокую депрессию и ее, и родителей, и Настю. Последней несколько раз предлагали не жить прошлым и найти себе новую «вторую половинку», но она вставала в упор рогами и говорила, что теперь никого в жизни больше не полюбит. На этом ее и оставляли в покое.
Ира тоже никак не могла найти себе парня по понятным причинам, но это ее мало волновало. Она больше была расстроена тем, что ее родной брат больше никогда не сможет веселиться с ней на праздниках, не сможет обмениваться с ним подарками, легонько ссориться, шутить и говорить, каким козлом он порой бывает. Это сводило ее с ума, как и кошмары, где прокручивались предыдущие события: пытки и жестокие убийства. Во снах она вытворяла с теми несчастными те же самые ужасы, что и раньше наяву. Сначала Павел, потом Никита и другие, вплоть до самого Василия. Она пытала их и пытала, совершенно не щадя, как демоны в Аду разрывают и расчленяют людские души с настоящим счастьем.

Очереди почти не было. Я встал за худой старухой, которая неприветливо каркнула мне в ответ "да" на мой вопрос последняя ли она в очереди. Взяв карточку на пять дней, она удалилась, а я, согнувшись чуть ли не вдвое, наклонился к маленькому окошку. За конторкой сидела невыразительная чиновница с карандашом за ухом, украшенным дешёвым клипсом.

- Карточку на сто дней, пожалуйста, - я протянул ей солидную пачку долларов.
Она удивлённо вскинула на меня глаза, но ничего не сказала - клиент платит - клиент имеет. Конечно, стодневная карточка "за раз" - это довольно круто, но я уверен, что бывает и больше.

Придя домой, я засунул нагревшийся в кармане пластик в читающее устройство "Харона-58" и "отдербанил" себе один день, потом подумал, что сегодня суббота и добавил ещё один. Итого у меня ещё оставалось девяносто восемь. Надолго хватит.

Кто-то скажет, что я безумец, а кто-то назовет меня одержимым. Да, о человеке, что полжизни пролежал в больницах, а потом еще имел дело с федералами, которые каждый раз задавали одни и те же вопросы, хорошего не скажешь. А ведь всего этого могло бы и не быть, если бы не один день, что стал для меня роковым. Я - Говард Бэннет - человек, который посмотрел в глаза страху, дав волю мести.

Был холодный ноябрь 1981-го, время, когда все уже готовились к Рождеству, предвкушая Новый год и счастливую зимнюю пору, много белого снега, который буквально с нетерпением шел целую зиму, в здешнем городке она была такой, на столько красивой, что казалось ей суждено быть какой она есть. Мне было 23, я работал патрульным, для новобранцев в Дувиле много и не нужно. Все равно в таком мелком городе ничего страшного не могло случиться, все были своими, все знали друг друга, спрашивается зачем работать патрульным, которых итак полный участок. Для меня это место, эти люди казались родными, потому я больше думал защищать город, охранять спокойствие и порядок.