Порог
В деревне Ольшаны ночь всегда была густой, как деготь, но сегодня она казалась еще и тяжелой, будто придавливающей крыши домов к самой земле.
Дед Пахом сидел на лавке, не зажигая лампы. Он слушал.
Сначала это было похоже на шорох сухой листвы о фундамент. Но листвы в ноябре уже не осталось — только промерзшая, колючая грязь. Потом послышался скрежет. Медленный, настойчивый, словно кто-то длинными, негнущимися когтями пробовал на вкус нижний венец сруба.
Пахом знал что делать. Он не был охотником на ведьм, но он был сыном этой земли.
Четверговая соль была густо рассыпана по подоконникам.
Старый серп, зазубренный и тусклый, висел над притолокой — железо нечисть не любит.
Молитва, затертая до дыр в памяти, крутилась на языке, хотя губы уже почти не слушались от холода.
Дед Пахом сидел на лавке, не зажигая лампы. Он слушал.
Сначала это было похоже на шорох сухой листвы о фундамент. Но листвы в ноябре уже не осталось — только промерзшая, колючая грязь. Потом послышался скрежет. Медленный, настойчивый, словно кто-то длинными, негнущимися когтями пробовал на вкус нижний венец сруба.
Пахом знал что делать. Он не был охотником на ведьм, но он был сыном этой земли.
Четверговая соль была густо рассыпана по подоконникам.
Старый серп, зазубренный и тусклый, висел над притолокой — железо нечисть не любит.
Молитва, затертая до дыр в памяти, крутилась на языке, хотя губы уже почти не слушались от холода.
Но оно снаружи не торопилось. Оно дышало. Это не был вдох и выдох живого существа; это был звук затягивающегося в пустоту воздуха, свистящий и влажный.
Вдруг в сенях что-то сухо треснуло. Пахом замер. Этот звук он узнал бы из тысячи — так лопается дерево, когда его изнутри распирает лютый мороз. Но в сенях не было мороза. Там было нечто иное.
Скрежет переместился. Теперь он раздавался не снаружи, а прямо под половицами.
— Не пущу, — прохрипел старик, сжимая в руках кочергу. — Не твое здесь место.
В ответ из щели между досками пола вытек тонкий, иссиня-черный дым. Он не поднимался вверх, а стелился по полу, огибая соляную дорожку. Соль внезапно почернела и зашипела, превращаясь в липкую жижу.
Засов на двери, тяжелый, кованый, вдруг начал медленно со скрипом отодвигаться. Невидимые пальцы, не знающие преград, тянули его из паза. Пахом вскочил, замахнулся кочергой, но рука вдруг стала ватной.
Дверь распахнулась. В проеме не было ни зверя, ни человека. Там стояла высокая ломаная тень, от которой пахло старой могилой и талым снегом. Тень сделала шаг через порог, и в этот миг в доме разом погасли все угли в печи.
Тень протянула к Пахому длинную суставчатую конечность, и холодные, как лед, пальцы коснулись его горла.
Вдруг в сенях что-то сухо треснуло. Пахом замер. Этот звук он узнал бы из тысячи — так лопается дерево, когда его изнутри распирает лютый мороз. Но в сенях не было мороза. Там было нечто иное.
Скрежет переместился. Теперь он раздавался не снаружи, а прямо под половицами.
— Не пущу, — прохрипел старик, сжимая в руках кочергу. — Не твое здесь место.
В ответ из щели между досками пола вытек тонкий, иссиня-черный дым. Он не поднимался вверх, а стелился по полу, огибая соляную дорожку. Соль внезапно почернела и зашипела, превращаясь в липкую жижу.
Засов на двери, тяжелый, кованый, вдруг начал медленно со скрипом отодвигаться. Невидимые пальцы, не знающие преград, тянули его из паза. Пахом вскочил, замахнулся кочергой, но рука вдруг стала ватной.
Дверь распахнулась. В проеме не было ни зверя, ни человека. Там стояла высокая ломаная тень, от которой пахло старой могилой и талым снегом. Тень сделала шаг через порог, и в этот миг в доме разом погасли все угли в печи.
Тень протянула к Пахому длинную суставчатую конечность, и холодные, как лед, пальцы коснулись его горла.
(голосов: 4)
Категория: Страшные истории
можно как нить, но не уверен что смогу