Страшилка

"Нас такому в академии не учили..." (с) Ирина Волкова

Непрерывное тиканье часов нарушало, столь гипертрофированную тишину. Непорочные мысли просились, чуть ли не вырываясь наружу. Иногда порой бывает крайне трудно, осмыслить каждый шаг. Иногда даже преступники, склонны к непредвиденным обстоятельствам, ведь то или же иное преступление, не всегда может иметь логичное последствие. Когда баланс нарушается, то в некой цепочке происходит сбой. Любая ошибка или неверное действие, ведёт к ведомым последствиям, но не для самого преступника. Это и является тем самым ключом, который позволяет открыться делу с другой стороны. Повод, чтобы подкрасться ближе, может позволить нам открыть многое. Даже казалось бы, незначительная, столь неприметная деталь, может быть чуть ли не ключом к разгадке. Эта та самая маленькая деталь, лежащая на поверхности, коя не видна для многих. Мы ищем, не видя даже того, что незначительное отличие лежит прямо у нас перед носом. А ведь малейшая мелочь, может привести к нечто большему.

"Когда творишь лишь для сегодня, то вечных почестей не жди"
Дарий (философ)

Лезвиями клинков, яркие лучи света разрезают белые пушистые облака. Прорываясь сквозь густую листву деревьев, они падают на землю будто солнечный дождь. Отражаясь от зеркальных поверхностей, скачут и продолжают путешествовать по улицам одного маленького городка. Они заглядывают в окна, просачиваются сквозь маленькие ладошки играющих детей. Эта яркость настолько ослепительна, что начинают болеть глаза, но несмотря на это, лица прохожих по-прежнему сияют счастьем и радостью.

Забытый всеми, тридцатилетний художник находится в тёмной комнате. Свеча на тумбочке - единственный источник света. Кажется, что тьма помещения пытается поглотить этот маленький беззащитный огонёк. Он борется с ней, шатаясь, но не падая, будто крича: "Я буду жить! Я обязательно буду жить!" Эта битва окрашивает комнату в золотисто-медный цвет, напоминает о старости. Давид сидит в обитом мягкой тканью кресле, держит бокал густого красного вина. Перед его лицом находится пустой кусок холста, а по правую сторону - палитра.
- Сегодня наступит день, когда изобразительное искусство выйдет на новый уровень! Раньше, я не спал ночами. Часто не доедал. Писал картины, ограничивая себя практически во всем! - мужчина сделал паузу. - Когда я закончил и выставил свои творения... - говорил он сжимая подлокотник кресла. - Меня просто не приняли!
Давид сидел кусая свои засохшие губы, сжимая стакан к, которому он так и не прильнул.
- Этого не может быть! - крикнул мужчина разбив бокал в своей руке. Кровь сочилась из порезов, смешиваясь с остатками вина, капала на еловый пол. Художник слизывал эту смесь со своих пальцев, немного вздрагивая когда осколки царапали язык.
- Сегодня наступит день, когда люди не только увидят мои картины, но и почувствуют их! Всего на один день, но я стану знаменитым! Один день - мой собственный день!.. и последний для человечества...

День 4: Жатва.

И смерть и жизнь - родные бездны:
Они подобны и равны,
Друг другу чужды и любезны,
Одна в другой отражены.
(Дмитрий Мережковский)

Руки опускались, лёгкие уже не хотели дышать. Сегодня - его день, сегодня всё закончится. Что-то дрожало внутри, разгоняя по телу холод, заставляя бояться. Думать и бояться. Зачем всё это сейчас? Не лучше ли хоть на секунду забыться в ожидании того неминуемого ужаса? Но нет, разум отказывался сдаваться. Он тяжко поднялся и едва сумел устоять на ногах, голова кружилась, перед глазами серая дымка, окрашивающая мрак в тусклый цвет безразличия. Зачем он это делает? Смерть всё равно его настигнет. В душе всё ещё теплится надежда, всё ещё звучит безумная мысль о свободе. Как маленький зверёк, уже видящий вдалеке пламя пожирающего округу пожара, но продолжающий дышать воздухом, хоть через секунду уже превратится в пыль. Зачем напрягать и без того обессиленное тело? Что движет им, что заставляет подойти к трупу своего лучшего друга и упасть пред ним на колени?

"Ты умрёшь" - кричат, как неугомонная толпа, оглушительно, дерзко, его собственный мысли. А рука продолжает шарить по полу, ощупывать в поисках чего-то мизерного, но такого нужного именно сейчас. Именно тогда, когда надежда уже почти угасла, а позвоночник рассыпается на песчинки, лезвие рывком выходит из окаменевшей шеи Саши, неумолимо приближаясь к собственной. Он сделает это сам и не будет боли. Нет, конечно, она будет, но это боль не причинит много страданий. Наступит темнота, бурлящая река унесёт его отсюда туда, где не надо бояться и переживать. Там будет тихо или наоборот - галдящий тысячью голосов лес ужасных птиц или стонущий от невыносимых мучений дуб, на котором будут висеть головы грешников, а среди них и его невинная голова. И в любом случае - это будет лучше, чем сейчас.
Лезвие уже гладит кожу шеи, дыша на неё своим морозным холодом, будоражащим мурашки на спине и одновременно успокаивающим. Рука дрожит, словно напуганный цыплёнок в коробке.

День 3: Страх.

Боль режет меня изнутри,
Что осталось от меня, посмотри
И уйди, оставляя меня умирать.
Мне не за что душу отдать
(Lacrim Hezar - Боль)

Мишу разбудил хлюпающий звук, доносящийся из темноты. Он так прочно засел в голове, казалось, это тихое бульканье звучит как барабан прямо в твоём ухе. Непрерывное капанье, звуки текущего ручья и брызги воды подсознательно вызывали жажду. Язык облизал пересохшие с запечённой кровью в трещинках, губы.

- Вода. Саша ты нашёл воду? Саша дай мне попить... - Измождено шептал Миша, но рассудок говорил, что это галлюцинации от голода и жажды. Мальчик боялся тех перемен, что произошли с Сашкой, а ещё больше - с собой. Его тело сейчас напоминало куклу, набитую ватой. Оно распухло, живот раздулся как шарик, казалось, что он заполнен газом, больно давящим на стенки кожи, норовя лопнуть. Глаза затуманились и всё казалось очень медленным, как во сне. Тусклым, блёклым, отдающим эхом в голове. Журчит вода. Где она взялась? Как сюда попала? Он ведь обыскал всё, обшарил каждый угол в поисках спасительной влаги. Здесь была только кровь...
- Саша, что ты пьёшь? - Буль-буль, большие голодные глотки в ответ. - Саша!

День 2: Голод.

Один лишь не может ничем побежден быть желудок. Жадный, насильственный, множество бед приключающий смертным. (Гомер)

Сырой подвал был неприветлив к своим гостям. Он стал их насильственной клеткой, их пустыней и мучительным кошмаром снящимся каждому наяву. Редкое "Кап-кап" прорезывало тишину. Вымотанные, уставшие трое мальчиков лежали, прижавшись друг к другу на холодном полу. Одиннадцатилетний Саша вспоминал по частям всю свою жизнь. Как приехал на лето в деревню к бабушке, как познакомился со своими друзьями и в один роковой для них день завёл каждого в могилу. Пока не настоящую, но уже приближающуюся, тоскливо царапаясь в двери, выкрикивая их имена и тыча ему под нос каменную плиту с надписью: "Александр Пневский".

- Нет! - истошно завопил он, проснувшись от страшного кошмара, ещё долго пытаясь отдышаться. Миша безмолвно глядел в темноту, слегка покачивая наполовину седой головой. Валя до крови кусал губы и молил дать ему поесть. Все изголодались до того, что вскоре начали покусывать собственные пальцы. Они облизывали сырые стены и влагу с железных дверей, но лишь плевались землёй и штукатуркой, так и не утолив изнурительную жажду. На зубах скрипел песок, Валентин с жадностью вгрызался в свои ладони. Подвал заполнял зловонный запах, исходивший от самих ребят, которые от страха более не могли сдерживать естественную нужду. Стыдно и до боли неприятно, но в таком положении у них нет выхода. Саше уже всё было безразличным, он не просил есть и пить, лишь раскачивался взад и вперёд что-то монотонно бубня под нос. Как смешно он сейчас, наверное, выглядит! Всю жизнь мечтал получить внимание, делая разные не всегда хорошие поступки в надежде быть похожим на старших. И чего он добился сейчас? Непременно он станет известным - ужасный портрет будет нарисован с его образа, а тело будет так же гнить в подвале как Павлуши и того мальчика.

День 1: Улыбка.

Сильный удар наносится порокам, когда они выставляются на всеобщее посмеяние. Порицание легко переносят, но насмешку далеко не так. Никто не хочет быть смешным.
(Мольер)

Массивные двери скрипнули, щёлкнул включатель и взору предстало четверо до смерти напуганных ребятишек с красными опухшими глазами и дрожащими руками. Самому старшему из них было тринадцать - Мише. Они жались, друг к другу в надежде защитится, пока художник раскладывал свои принадлежности, насвистывая. Один только этот свист внушал неподдельный страх, а холод в серых спокойных глазах - замораживал. Вот глаза уже таращатся на детей, разглядывают, изучают, будто бы выбирают товар. Дети застыли в беззвучном оцепенении, нервно глотая воздух.

- Кто из вас самый улыбчивый? Может ты? - Холодный взгляд коснулся Валентина, обхватившего ручками расцарапанные коленки. Потом мазнул по Мишке - напуганному, но смотрящему на своего палача со сталью в глазах. Алексей даже удивился. Громко хмыкнув, он направился к ним и, схватив первого попавшегося за волосы, потащил за собой.
- Давай, покажи мне, как ты улыбаешься, - скомандовал он шатающемуся от страха Павлуше. Этот семилетний мальчик - самый маленький, самый робкий и стеснительный из них, сейчас задыхался. Он не мог вздохнуть от сотрясавших его тело рыданий и лишь жалобно скулил: "Пож-жалуйста не надо".
- Улыбайся, - жёстко проговорил художник, рисуя что-то на своём холсте и глядя на мальчика.

В клетке

Свободным от страданий ещё никто не рождался.
(Иоганн Шиллер)

Дед Стёпа - седовласый тучный дядька с колючей бородой и гнилой улыбкой. Он целыми днями сидит на пеньке и монотонно точит свою косу. Глядит на всех волком из-под своих кустистых бровей и пугает детей чёрными зубами, хохоча. Инвалид войны, без одной ноги и поседевшими волосами. Страшный человек. Каждый мальчишка в этой деревне знает, что если плохо себя вести - тебя заберёт дед Стёпа и всё, поминайте, как звали. Он - местная легенда, главный герой всех баек и страшилок, ночной кошмар непослушного ребёнка. И, конечно же, у этой подозрительной личности есть своя толпа тайных "поклонников". А вот и они! Спрятались неподалёку под снопом сена и тихо наблюдают за домом ужасного старика.

- А давайте украдём у него что-то? - заговорщицким тоном произнёс маленький оборвыш, в котором с трудом угадывался Сашка - ещё одна легенда, предводитель всех мальчишек и главный задира их деревни. Весь в грязи и пыли, но каков храбрец, каков герой!
- А может не надо? - жалобно, как ягнёнок проблеял русоволосый Павлуша, от напряжения ковыряя пальцем землю.
- Что ты мямлишь как девчонка? Надо, это ж приключение! - На Сашку уставились три пары испуганных глаз. И только Павлуша продолжал ковырять землю, шмыгая носом. Сашка, сделав суровое лицо, уткнулся в импровизированный бинокль. Все притихли.
- Ни видать ничегошеньки! - выпалил он и так и сяк складывая перед глазами ладони.
- Надо идти в разведку, - предложил Миша - самый смышлёный из них.

Кожа свисает кусками с его бездвижного тела. Писк крыс нарушает гробовую тишину.
Он медленно подходит к трупу, весящему на цепях и резким движением дергает за кожу, наполовину отделенную от тела. Белый мягкий кусок неохотно отстает от мяса, но Он и не думает на этом заканчивать, наоборот, он только начал. Ему нравится это, забавляет.
Мерзкий звук разрыва кожи, от которого у обычного человека мутнеет сознание и начинает тошнить, ему только по нраву, так же как и неугомонное пищание крыс и запах тухлого мяса.
Он подходит к нему спереди и кончиком ножа аккуратно вырисовывает узоры на его бездыханном оголенном теле. Вдруг Он вталкивает нож в его грудь.
В последующие часы бережно разрывает, возится с его грудной клеткой: разрывает ее, извлекает сердце и после зашивает кожу на месте этого хирургического вмешательства в его "внутренний мир", но мертвецу это уже не важно.
Он садится сзади подвешенного и начинает срисовывать покойника со спины, искусно передавая на лист бумаги кровавые узоры, нарисованные этим же художником на его спине.
Он вдыхает воздух, в котором царила сырость, затхлость, запах тухлого мяса и дохлых крыс.

Прошел ровно месяц. Портреты были готовы. Я собрал нужную мне сумму. Рано утром я встал и собрался ехать в больницу к Пат, чтобы оплатить ее операцию. Пробежав мимо зеркала, я заметил, как у меня впали глаза, как я истощал, под глазами появились черные мешки. Я жутко хотел заснуть и забыться, но сначала нужно помочь моей одинокой Пат, которая лежит сейчас в больнице со смертным приговором.
Приехав в больницу, я тут же отправился к лечащему врачу Пат, чтобы поговорить с ним об операции.
- Здравствуйте, это вы лечащий врач Патриции Бэйкоут? - подавив смятение, спросил я.
- Да, вы не ошиблись, чем я могу быть вам полезен? - любезно спросил доктор.
- Я хотел бы оплатить операцию Патриции. - твердо ответил я.
Глаза врача в ту же секунду округлились, он закашлялся и дрожащими руками взял историю болезни Пат.
- Кем вы приходитесь больной? - спустя минуту серьезным и озадаченным голосом спросил он.
- Я ее знакомый, ей срочно нужна операция и я принес деньги.
- Операция дорогостоящая, - пробормотал врач, осмотрев меня с ног до головы.
- Я знаю, - ответил я и достал из пиджака конверт с деньгами.
Врач молча взял у меня конверт, заглянул во внутрь и покосился на меня.
- И кем же работает знакомый? - ехидно спросил доктор.
- Художник, - с этими словами я поднялся со стула.
- Хорошо, мы окажем нужные услуги Патриции! - с этими словами мужчина в белом халате вышел из кабинета.
Я последовал его примеру. Перед уходом я хотел повидать Пат.

Спустя несколько месяцев портрет был готов. Сегодня у меня состоялась встреча с заказчиком.
Я шел по длинной улице спотыкаясь о камин мостовой и мучился зачем? Зачем я это делаю? Но выбора у меня не было, мне нужны были деньги.
Подходя к дому заказчика, я замедлил шаг. Все-таки мой поступок не давал мне покоя. Я понимал, что вроде все делаю правильно, ведь моей матери действительно нужны были деньги и этот мужчина серьезно настаивал на том чтоб я нарисовал его портрет, но все же у меня в душе лежал большой камень и что его разрушить я не знал.
Позвонив в дверной звонок, я молча стоял и разглядывала его дверь. Лакированное дерево потертое под старину. Три замка как я понял по отверстиям для ключей. Да, я имею дело действительно с большой персоной...
Мои раздумья прервал дверной скрип. Мой заказчик был одет в шелковый халат. Все те же очки с золотой оправой украшали его стекленный взгляд еще большей загадочностью. С каждой минутой мне становилось все страшнее. Ведь я знал что будет после того, как я отдам ему эту картину.
- Здрасте, разрешить... Войти? - наконец проглотив ком в горле смог пробормотать я.
- Конечно, проходите пожалуйста, извините, что я в таком виде, просто последнее время я себя плохо чувствую. - его слова насторожили меня, неужели уже началось?
Присев на шикарный диван из белой кожи я положил обернутую картину на стол.
- Вот заказ.
Этот человек развернул портрет и в его глазах промелькнуло чувство, которого я не понял что-то между испугом и удивлением.
- Весьма... Убедительно. - что сказал? Видно он еще не пришел в себя после шока, но я не понимаю почему моя картина произвела на него именно такое впечатление. - мне нравится Мистер Майк, я беру эту работу.