Страшилка

В углу комнаты стоял замечательный портрет моей матери. Рисунок изображал ее смеющейся и молодой, очень красивой и в то же время радостной — именно так ее запомнили все, кто ее знал, хотя сама она, кажется, думала иначе. Он мне не нравился. Казалось, я хочу взять и стереть эту картинку: но это было невозможно. Голод — то чувство, которое преследовало меня.

Мое положение было ужасным. Ненавижу ее за то, что родила меня, ведь мне нечего есть и негде ночевать. Я одинок. Оплата за комнату истекла уже давно. Я не ел несколько недель.

Голод был ужасен и нестерпим, я ощущал его всеми фибрами своей души. Несколько раз я чуть было не разорвал на клочки простыню, на которой лежал. Я хотел есть, как наркоман после очередной дозы. Ничего не мог поделать с собой.
Попрошайничество не помогало: нищие и богатые больше не хотели меня замечать. Я имел дурную славу, никто не думал обо мне. Отверженный и чужой, я знал, что живу в стеклянном пузыре, куда никто не смотрит.

Людмила

Я мало что могла для них сделать. Я сложила все тела в горящий вурдон и посмотрел на то, что осталось. Одежда на моей спине и мечи Владимира. По их следу было легко идти, они загнали всех наших мулов вперед. С единственной мыслью в голове я последовала за ними. Мили пролетали мимо, пока я мчалась, как охотник, которым мне предстояло стать, преследуя их с одной лишь жаждой крови в сердце.

Они проехали всего около пяти миль, чтобы разбить свой собственный лагерь. Я остановилась на краю поляны и узнала одного из них, молодого аристократа, которого я заметила в городе, через который мы проезжали сегодня утром. Он был влюблен в Людмилу, а она, как и положено, не обращала на него внимания. Я впервые увидела его здесь, когда он стоял в стороне от чего-то, что мой разум отказывался видеть. Он натягивал штаны, рыча от злости.

Милость

Я продолжала пить его жизнь. Он упал лицом вниз, но я все равно притянула его к себе.
- Рейн, отойди.
Я закатила глаза, увидев мягкие сапоги Владимира, стоящего перед мужчиной. Острие турецкого меча покоилось у его ног.
- Если мы не отрубим ему голову, он исцелится и вернется. Подвиньте. Сейчас же!

Я откатилась в сторону, видя, как лезвие поднимается и опускается, словно серебряная чаша. Голова чудовища отлетела в сторону, и тут же запахло тленом. Тело, казалось, сдувалось, старея столетиями. К тому времени, когда я поднялась на ноги, это была груда высохших костей с прилипшими кусочками плоти, голова-череп с плотью, туго натянутой.

Семнадцать

Он вздохнул.
Добротно. Он обернулся и крикнул стрелку, который побежал обратно к лагерю. Женщины вышли, неся еду, и я внимательно осмотрела ее. Не то, чтобы я боялась отравы или порчи; при необходимости я могла есть гнилую пищу, но если бы я действовала так, как подсказывает моя природа, они бы удивились, почему я не беспокоюсь. Я измерила вес, подняв мешки, и это было достаточно близко. Я взяла "Драгунов", очистила его, прежде чем передать ему.

Я показала ему, как заряжать и снимать его с поля, и сделала то же самое для АК. Нас окружили дети, которые молча наблюдали за происходящим. Он ласкал Драгунова, как будто это была женщина. Он посмотрел на журнал, только один.
- Если хотите, можете остаться на ужин. - он сказал мне это неохотно. Я задумалась над выражением его лица. В нем не было никакой угрозы. Либо он был честным человеком, либо он был лучшим игроком в покер, чем все, кого я встречала. Я вытащила еще одну золотую монету и бросила ему в руку. Он подозрительно посмотрел на нее.
- А это еще зачем?
- Ваша доброта. Прошло много времени с тех пор, как люди были добры ко мне без всякой причины.

Жизнь и смерть

Если вы когда-нибудь захотите понять все о жизни и смерти, отправляйтесь в джунгли. Каждая часть жизни и смерти находится там. Запах разложения пахнет, как поднимающееся хлебное тесто. Дрожжи делают что-то, что в один прекрасный день будет съедобным и вкусным, но еще нет. Все рождается, живет той жизнью, которая им дана, умирает в свое время. Это равновесие между жизнью и смертью, которое никогда не кончается.

Для человека джунглей это не более важно, чем микроб. Племя режет и выжигает поляну, и сажает урожай, пока почва не перестает давать, и они идут дальше. Менее чем через шесть месяцев нет никаких признаков того, что они когда-либо были там. Есть фермы или плантации, которые французы потратили почти два столетия, превращая в рабочие предложения, которые теперь нечто иное, как деревья, растущие через руины. Из всего этого выживает только бетон и сталь, но даже они разрушаются. Там, где армейская часть должна была проходить от десяти до пятнадцати миль в день, я могла пройти почти тридцать. Там, где они устают, я все еще могу двигаться. Вот почему я ожидала, что от Меконга до моей цели пройдет всего пять дней.

Воспоминание

Моя ранняя жизнь была тем, что я считала нормальным. Конечно, еще не зная, кем был мой отец, я не имела истинного определения того, что было нормальным. Из рассказов матери я поняла, что она познакомилась с ним на пиру. Он был высок, красив и богат. Ей было всего около семнадцати, когда он встретил ее, и он сбил с ног эту неопытную девушку и украл ее из семьи. Она не понимала, почему он отказался жениться на ней и почему так презирает церковь. Она просто смирилась с тем, что не будет иметь с ними ничего общего, а когда я родлюсь, то и воспитает меня вдали от церкви. Позже я поняла, что мама не была такой уж умной. Иначе она могла бы удивиться, что у ее мужа, который не был боярином, дворянином, а не купцом, было достаточно денег, чтобы содержать нас в доме, хотя и без прислуги, или удивляться, почему она видит его только ночью. Она также перестала бы ходить в церковь на исповедь, даже когда ей сказали, что если она не выйдет замуж за моего отца и не крестит меня, то будет считаться вероотступницей.

Проблемы на этом пути

Переправа через Меконг была моей главной проблемой. Здесь обитают две породы крокодилов, так называемый сиамский крокодил и морской крокодил. Любой из них счел бы человека едой, и я не собиралась выяснять, сочтут ли они меня съедобной. Я присела на корточки и стала ждать. На реке очень оживленное движение, и вскоре показался сампан, направляющийся вверх по реке. Я махала им, пока они не увидели меня. Я попросила их перенести меня, и если бы я была человеческой женщиной, это могло бы стать проблемой. Даже будучи вооруженной до зубов, я все еще оставалась женщиной. Я видела, как мелькают его мысли. Их было трое, и окружив меня, они могли бы обезоружить, а затем изнасиловать и ограбить, а затем бросить в реку.

Когда они приблизились, я можно сказать, ехидно улыбнулась человеку, смотря прямо на него. Его собственная фальшивая улыбка дрогнула.

Мне потребовалось меньше суток, чтобы понять, что местный Жандарм и члены парламента, как вьетнамцы, так и американцы, следили за мной, пытаясь покинуть город. Даже если я намеревалась просто покинуть страну и улететь куда-нибудь еще. Тот, кто думал, что прилетит в страну в разгар Гражданской войны, а затем попытается пересечь границу, которая используется для проникновения людей и материалов в эту страну из другой страны, сражающейся в своей собственной гражданской войне, должен был бы проверить свою голову. Когда я увижу Конрада, мне предстоит долгий разговор с ним и стеной. Я уже много лет не играла в гандбол, а он был бы идеальным игроком в мяч.

Как бы ни была плоха ситуация, это был мой лучший маршрут. Я направлялась в дальнюю часть провинции Прейвенг, и даже камбоджийская столица была еще дальше. Название означает "великий из длинного леса". Это было самое близкое место, куда я могла подойти, за исключением района Тан Биен в Тай Нине. Я в шутку предположила, что они могли бы просто доставить меня на гидросамолете и позволить мне путешествовать вверх по Меконгу, но человек, который инструктировал меня, Девинтер, сказал, что благодаря контрабанде, которая свирепствовала вдоль Сиамского залива на протяжении веков, я могу столкнуться либо с камбоджийским, либо с американским Военно-Морским Флотом и американской Береговой охраной для этой торговли, или придется иметь дело с береговой охраной 82 футовых и армейских быстроходных катеров на самой реке. Нет, когда я вернусь, это будет ДеВинтер в роли ручного мяча. Мне пришлось бы сложить его и связать ему руки и ноги, чтобы он достаточно округлился, но сейчас я была в настроении сделать именно это.

Сайгон: 1969 год

Я заказала местную кухню. Я делаю это везде, куда бы я ни пошла, потому что я всегда находила так много замечательных вещей, чтобы поесть таким образом. Служанка удивилась, что я говорю на ее языке. Но я забыла, сколько языков я выучила за почти два столетия. Я заказала местное вино, которое тоже пришлось ей по вкусу. Обдумав инструкции моего куратора, все еще улыбаюсь, когда думаю об этом термине; люди пытались обращаться со мной не самым наилучшим способом на протяжении многих долгих лет, от моего незаконнорожденного отца до каждого мужчины, который видит незамужнюю женщину, и считает её непотребной до тех, кто технически был бы моими братьями и сестрами, отцами Кейгана, до профессора Трумейна из общества Бримстоуна перед его смертью, а теперь и Конрада. Однажды он умрет. Только мой враг и я бессмертны.
Конечно, это не совсем так, ведь бессмертие по определению означает вечную жизнь. Учитывая, сколько вампиров я убила, а значит, мы действительно не такие. Я работаю на общество только по одной причине: они посылают меня туда, где есть сообщения о вампирах, и я убиваю их. То, что они находят мои цели, означает, что у меня действительно есть немного свободного времени, чтобы попробовать еду или, как говорят американцы, понюхать розы. Эта мысль пришла мне в голову, когда вошли два американских депутата. С тех пор как умер Кеннеди, их присутствие в стране постоянно увеличивалось. Благодаря инциденту в Тонкинском заливе они сняли перчатки не одним способом. Один из них указал на мой столик. Кто-то, с кем я говорила о приближении к камбоджийской границе, должно быть, продал меня американцам. Если они это сделали, и я догадываюсь, кто именно, это создает проблему. Мне нечего было делать во Вьетнаме. Мне пришлось пересечь границу Камбоджи, которая переживала свой собственный коммунистический кризис с красными кхмерами, предлагающими пути для Вьетконга, чтобы войти в страну. Если бы я, женщина, и вероятно, европеец, захотел отправиться туда, я, без сомнения, имела бы дело с героином или, возможно, оружием для повстанцев в обеих странах.

Место: заброшенный дом 4 П.М.

Мортимер просыпается и делает самую лучшую растяжку в своей жизни. Он смотрит на часы, и они показывают 4 часа дня прошло много времени с тех пор, как Мортимер спал 9 часов, не говоря уже о 3, что является его обычным временем. Он собирает свои вещи и направляется наверх, в одну из спален, где спит Рейн. Он идет тихо и присаживается рядом с ней. Он чувствует исходящий от нее запах свежести и видит, что она мирно спит. Он почти сожалеет о том, что собирается сделать дальше. Он нежно трясет ее, пока она не просыпается.

Рейн: (зевая и устало): Чёрт, так рано и где ты был? Я немного подождал, пока ты подойдешь.
Мортимер: Я заснул, думая о том, что сказал мне этот демон, прости. Я собираюсь отправиться на фабрику. У меня есть письменное разрешение взять то, что я хочу, поэтому я собираюсь собрать взрывчатку и принести ее сюда, чтобы я мог спрятать ее. Мне понадобится очень много, если я хочу уничтожить эту фабрику. Так что не удивляйтесь, если услышите, что дверь часто открывается. Я также собираюсь пойти поискать еще одну из моих целей, так что это так.
Рейн: [зевает]: Ладно, удачи тебе с этим. Возвращайтесь около 10 часов, если вы еще не нашли цель, я, вероятно, буду уже на ногах, чтобы помочь вам.
Мортимер: Понятно, и приятного Вам сна.