Страшилка

Свадебное путешествие. Романтика, уединение, пропитанное ароматом хвойного леса и чистого воздуха – именно это искали Виктория и Максим, уставшие от суеты. Их выбор пал на деревню Заречье, славящуюся своей уединенностью и живописными пейзажами. Местные обещали тишину, покой и полное отключение от мира. Но они не упомянули о другом, куда более мрачном «отключении», которое ждало молодых в этом забытом Богом уголке.

Их домик, снятый у пожилой, на вид добродушной женщины, стоял на самой окраине деревни вплотную к густому темному лесу. Старинные стены, скрипучие полы, запах дерева и воска – все дышало уютом. Но с наступлением сумерек, когда солнце скрывалось за вершинами вековых елей, а лес наполнялся тенями, уют сменялся нарастающим беспокойством.

Первые дни прошли идиллически. Они гуляли по лесным тропинкам, собирали ягоды, наслаждались тишиной. Виктория, художница, находила вдохновение в причудливых формах деревьев и мягком свете, пробивающемся сквозь листву. Максим, фотограф, запечатлевал каждый момент их счастья. Но с каждым днем лес становился все более зловещим. Птицы смолкали раньше обычного, тени сгущались, а шепот ветра казался наполненным скрытыми угрозами.

Зловоние удушает их ещё с тех пор, как они прошли через врата Грейва. Оно сильнее, чем рявкающие командиры, загоняющие их внутрь, и резче, чем огни, что пылают в её обители. На ступенях оно едкое, с оттенком праха. Запах струпьев. Наверху оно источалось из гноящихся ран. Душный, сгущающийся смрад. Внутри оно обернулось в острый запах соли и металла; ужасающе знакомый запах. Так пахнет плоть, когда её режут. Храмовый конвоир не произносит ни слова. Острота его улыбки говорит за него. Остальные менее деликатны. Непристойные шёпоты издеваются над пленниками, когда те пробиваются сквозь темноту, высказывая зловещие угрозы. Когти впиваются в плоть, забавляясь с ней, как с закуской. Некоторые чувствуют их - как кончики острых языков у себя в ушах, что подобно острому и тонкому лезвию, разрезают надвое. Зловоние становится только хуже. Алтарей в храме нет. Только плиты и разделочные столы. Боги этого места — существа из плоти, которые питаются кровью. Алый нектар наливают в кубки, изготовленные для события. Новое чувство знакомости усугубляет страх. Напитки выкачивают из глоток друзей, товарищей. Мужчины, что воевали вместе с ними, что были схвачены вместе с отребьем. Мужчины, отправленные в храм раньше них, подаются как первое блюдо. Ибо, как и всех истинных Богов, властителей Грейва боготворят, потому что они безжалостные. И ничто не утоляет их так, как жизни. Ужасы восхождения в храм ослабевали. Всего лишь грёзы перед кошмаром. Узники знают, что они пропали. Никто не возвращается из Грейва. Не после лицезрения бессмертных. И их бессмертной Королевы. Её Господство в сапфире её глаз. Остальные здесь, чтобы выражать его за неё.

Берлин, Германия.
Максим оказался в ловушке в закрытом помещении. Напротив - раздвижная дверь с электронным замком. Он был виноват в том, что его обманул местный торгаш, заперев в странном месте, а ведь никто даже не знает, где он находится. Слева большое окно с решётками, из которого исходил солнечный свет. Светло-жёлтые лучи ложились плотным шлейфом на пол, делая небольшой кругообразный коврик, бордово-розового цвета, светлее на вид. Плетёный, из трикотажной ткани. Под пустую корзину для мусора была подложена раскрытая газета. Юноша быстро осмотрелся, прикидывая пути отхода. Взяв с пола газету, он просунул руку через отверстие и не сразу дотянувшись, забрал со стола монокль. Сложив газету в мусорную корзину, отодвигает её вправо, на свет, чтобы поджечь моноклем. Отодвинув поближе к окну, попадая под лучи солнечных ванн, он словно через лупу пропускал нужный свет, при помощи монокля, тем самым провоцируя пожар. Позади него было немало экспонатов, словно он в музее восковых фигур. Взглянув наверх, на потолке виднелась система противопожарной защиты, через расстояние, они шли три в ряд.

Деревенские ребята хотят соорудить собственную неприступную крепость – защиту от надзирательных взглядов родителей, – но чтобы построить деревянный дом, нужно принести жертву. Издревле считалось, что без этого хозяев обязательно настигнут несчастья: голод, болезни и, конечно же, смерть.

Высокая трава, пожелтевшая под жарким июльским солнцем, колыхалась волнами от мягкого потока ветра. Увидеть это золотое озеро – непростая задача, даже для любителей залезть куда-нибудь повыше. Жилые домишки уже несколько веков покоились в овраге неподалёку и ни одна крыша или деревце не позволяли занять наблюдающую позицию. Только заброшенный охотничий дом выглядывал своей ржавой крышей у самого края оврага. К нему никто не осмеливался подойти. Среди травы играла детвора, других мест в деревне просто не было. Семья Ваньки переехала в эту глушь несколько лет назад, но он всё ещё чувствовал себя пятым колесом в компании местной шпаны.
Рысый:
— Угадали! Угадали! Мы победили!
Ребята играли в «казаки-разбойники». Бегали среди травы, перепрыгивали случайные камни и арматуру, пытаясь догнать друг друга. Когда раздался голос Рысого, движение прекратилось. Он держал Алёнку за плечо железной хваткой и прижимал к её руке пучок крапивы.

Я вырос в самом сердце Харви-Лейн. В большом доме с безупречно симметрично подстриженной лужайкой и идеально выкрашенными оконными рамами. Вы никогда не сможете представить себе людей настолько же предупредительных, как жители нашего города. Если в стене вашего дома начал шататься кирпичик, они сразу придут, и предложат помочь с починкой. Если ваша собака потеряется, весь район будет искать ее. А стоит вам простудиться, на пороге вашего дома, как по волшебству, возникнет сосед с дымящейся кастрюлей куриного супа.
Это сообщество наполнено добротой и сердечностью.
Так всегда говорит моя мать. В ее мире – нашем мире – не было таких слов, как злость и ненависть. Последняя явно и вовсе не существует в Харвилле

Город кажется совершенным, но мне совершенно не нравится здесь жить. Я ненавижу его внешнее благополучие, потому что в глубине души понимаю, что люди не могут все время быть настолько счастливыми и дружелюбными. Я, например, точно знаю, что не могу. Больше не могу с тех пор, как отец оставил нас с матерью всего за день до моего 14-летия. Не попрощавшись и не объясняя причин. Мое последнее воспоминание о нем – большая ссора между ним и мамой. Я не знаю, о чем они говорили. Знаю только, что все, что мне от него осталось, – это грохот захлопнувшейся входной двери.

Кап. Кап. Кап. Вода тихо капала с низкого потолка просторного, абсолютно темного помещения. Казалось, будто ты в самой бездне.
Так было темно тут. Стив очнулся.
- А... Абх, кхе-хе...
Он открыл глаза. Ничего не помнялось. На секунду ему показалось, что он умер... А нет, вроде тело чувствуется.
- Что за? Что... А-а-а!!!
Ужасно заболела голова, будто ее прознили кинжалом. Стив судорожно ощупал лоб - какая-то огромная царапина, и что-то сырое - скорее всего, кровь. Так же только сейчас он осознал, что на его ноге что-то надето. Стив осторожно потряс ногой - железный лязг. На его ногу надеты кандалы.
- Что за дичь? Алё?! - заорал Стив.
- С-Стив? - кто-то сказал в темноте, знакомый голос, чо так темно?
Это был Майк. Он говорил, похоже, из дальнего угла помещения.

23:10
Взгляд прояснился. Михаил, словно не узнавая, осмотрел комнату, пытаясь вспомнить, при каких обстоятельствах он здесь оказался. Облегчённо выдохнул и, увидев ручку в руках, скорчил гримасу, отбросив её. Ручка прокатилась по столу, точно замерев на краю.
"Что я опять делал?"
Миша размял всё ещё потрясывающиеся пальцы. Быстро перечитал написанное мелким почерком с зачёркнутыми словами и целыми предложениями письмо. "Про какого мальчика тут идёт речь?". Интересный вопрос самому себе.
Нет, это не письмо, а опять один из череды непонятных приступов, всё чаще происходящих с ним. После таких помутнений рассудком на бумаге остаются ужасные вещи, в которые уже нет сил вникать. Михаил скомкал пару листов и выкинул в угол. Зачем-то достал ещё один, но мысль ушла. Что он хотел сделать? После отключения ещё некоторое время сложно понять, где находишься и кто ты.
А действительно - кто он?

После омываний, как назвала эту процедуру Маришка, я вышел из душа и накинул на себя белый халат прямо на голое тело. Я снова взял листок в руки и прочел слова, которые должен буду прочитать перед тем, как меня лишат жизни. «Во славу Братства, прими Земля-Матушка сына твоего Андрея, дай силы защищать тебя от Тьмы грядущей, сделай воином твоим и защитником. Я добровольно дарю свою жизнь, своей кровью поливаю землю, чтобы она приняла меня к себе». И потом... мне перережут горло. Просто так... ритуальным ножом по горлу... И будут смотреть, как я покидаю этот мир, чтобы вернуться в него новым человеком. Уже когда я умру, мою голову и тело разделят и закапают во дворе, за особняком. Когда пройдет ночь, я оживу и стану частью Братства. Мать-земля соединит голову и тело в единое целое, и наполнит их своей силой и бессмертной сущностью. И сейчас, я как никогда готов к этому. Я знаю всё. Маришка рассказала все в подробных деталях. У меня нет другого выхода, я должен пройти обряд – и я готов к нему.

*****

Я стоял в комнате напротив зеркала, глядя в свое уставшее лицо. Эти дни в моей голове перевернули всё. Весь мой обычный мир. Всё, что я знал, делал, видел. Все, чему меня учили в школе, всё, что творилось вокруг. Никогда бы я не подумал, что то, что эти несколько дней я видел – может существовать на самом деле. И снова взглянув в зеркало, я увидел лицо со шрамом позади себя. Он схватил меня и зажал рот, прежде, чем я успел что-то сделать.
- Слушай меня внимательно, если хочешь остаться в живых.... – проговорил Раш.

Джек Доусон вел свой "Додж" в направлении небольшого рыбацкого поселка, находящегося на самом берегу океана, недалеко от Дублина. Джек недавно получил письмо и текст завещания в нотариальной конторе столицы Ирландии.
"Мой внук, если ты читаешь это письмо, значит меня уже нет в живых. Я оставляю тебе в наследство мой домик в рыбацком поселке. Именно тебе, а не твоим родителям и сестре.
Почему я так поступил? Узнаешь у местного трактирщика. Заведение называется "Приют у Билла". Билл и есть тот самый трактирщик. Он то и расскажет тебе все подробности. О письме родным не сообщай, как и о моей смерти. Скажи, что решил один развеяться, отдохнуть от столицы. Хотя, они и не будут спрашивать. Они же год назад отчалили за океан, в Нью-Йорк. И, Джек, большая просьба: в доме оставь все, как есть. И ни в коем случае не открывай бабушкину комнату (на ней висит замок). Ни при каких обстоятельствах не открывай. Иначе может случиться нечто, из рамок вон выходящее.
Твой дед Арчибальд Доусон. 21 июня 2016 года.
P.S. Нотариус тебе передаст копию завещания. Оригинал хранится у того же Билла. Поверь, так было надо сделать".

- Мы ведём наш репортаж с первого в стране официального жертвоприношения Верховному Божеству: Молоху. - Радостно трещала в микрофон рыжеволосая телеведущая, стоя перед оператором так, что бы величественная статуя сидящего человека с бычьей головой была у неё за спиной. Наверх, к коленям статуи вела широкая лестница.
- За спиной у меня находится десятиметровая скульптура Молоха. На её руках будут принесены в жертву дети. А вот, кстати, и они. - Ведущая чуть повернулась и показала рукой в сторону. По этой команде оператор сменил ракурс и навёл камеру на шеренгу женщин с детьми. Причём, если женщины были одетые, то дети наоборот были голые. Самому старшему было на вид года четыре. Большинство детей были на руках у своих матерей. Некоторые спали, положив голову на мамино плечо, или вяло шевелились, засунув в рот палец и поглядывая по сторонам. Этим детям на вид было не больше двух лет. Более старшие, года по три-четыре, стояли рядом со своими мамами и удерживались ими за руку.
- Все эти дети, а здесь их около пятидесяти, будут сегодня принесены в жертву. В течении прошлого месяца шёл отбор кандидатов из многомиллионного населения нашего города. Все отобранные дети являются первенцами. Это одно из самых главных условий выбора в жертву. Отбор шёл по двенадцати критериям и проходил в три этапа. Лишь только пятьдесят семей были удостоены чести первыми принести своих детей в жертву.