Тюльпан расцвёл - Виолетта

Её тело, словно изломленная ветка, висело, подвешенное под самым потолком, за обе руки, вывернутые под противоестественным углом. Каждая жилка, каждая клеточка её существа кричала от боли, словно оркестр, играющий погребальную мелодию её надеждам. "Неужели это и есть мой финал?" – шептала она, и эхо её голоса, искажённое болью, разносилось по пустой комнате, становясь свидетелем её падения.

- Сукааааа! Как же я тебя ненавижу! - обрушил на неё всю мощь своего кулака, нанося в приступе ярости удары.
Виолетта молила о пощаде, цепляясь за последнюю надежду на снисхождение, но ее мольбы были напрасны.
- Подонок! Душегуб! Будь ты проклят! - выдавила она из себя, ей казалось, что может быть уже хуже, ведь все страшное уже свершилось.
- Да? - Удивлённо переспросил он и его глаза засияли яростью. - Теперь ты расцветёшь как тюльпан! - Его слова прозвучали словно приговор.

Наказание за измену оказалось несоизмеримо жестоким время тянулось бесконечно. Отойдя в сторону, достав тупой клинок, он взревел яростно и свирепо:
- Умри, шлюха!! - его голос словно демона из преисподни, прошибал Виолетту насквозь, но она ещё не знала что ей уготовано, - ненавижу тебя!!
Он плюнул ей в лицо а потом сказал:
- Сейчас ты отправишься в своё последнее путешествие прямиком в ад!
И с этими словами вонзил нож в живот.

- Ааааааааааа... - этот надрывный, леденящий душу вопль, сорвавшийся с пересохших губ Виолетты, эхом отразился от сырых каменных стен. Острая пульсирующая боль пронзала каждую клетку ее существа, вытесняя все мысли, кроме одной - жажды поскорее оборвать этот бесконечный кошмар. Боль была невыносимой, но мучитель, похоже, только вошел в раж. В угаре кровавого экстаза он начал вспарывать ее плоть, словно мясник, разделывающий обреченную тушу.

С каждым новым движением стального лезвия он погружался в этот танец смерти все глубже, наслаждаясь текстурой и теплом жизни, покидающей тело. И самое страшное заключалось в том, что пронзительные, рвущие сердце крики жертвы, вместо того чтобы отрезвить его, лишь сильнее распаляли огонь в его глазах, служа сладчайшей музыкой, возбуждающей его до дрожи и подгоняющей к новым актам неописуемой жестокости.
- Кишки... Покажи кишки, - яростно хрипел он

Лезвие, холодное и безжалостное, с дьявольской легкостью разрывало трепещущую плоть, оставляя за собой зияющую, кровавую бездну, сквозь которую в никуда начала стремительно улетучиваться сама жизнь. В этот пугающий миг среди хаоса боли и ужаса до затуманенного сознания Виолетты начало доходить ледяное, неумолимое осознание: надеяться больше не на что, помощи ждать не имеет смысла, ибо спасение не придет ни через минуту, ни через час.

Теперь единственным вопросом, пульсирующим в такт замирающему сердцу, был лишь вопрос времени - как скоро настанет долгожданный освобождающий конец, и сколько еще бесконечных мучительных мгновений этот безжалостный изувер будет издеваться над ее угасающим телом. Вся ее сущность, каждая живая клетка была без остатка захвачена невыносимой, пульсирующей агонией, которая выжигала разум, а раскаленное лезвие ножа, казалось, обжигало кожу хуже раскаленного угля, впиваясь в самую душу. Тьма неотвратимо сгущалась перед глазами, краски мира блекли и сознание, не выдержав чудовищного напряжения, начало стремительно мутнеть, погружая ее в пучину забытья.

Она уже не могла кричать - просто хрипела. В горле клокотала сухая, вязкая слюна, смешанная с привкусом крови, и каждое судорожное движение грудной клетки давалось с таким трудом, будто лёгкие наполнились битым стеклом. Тело же продолжало изнывать от боли, которая не отпускала ни на секунду, пульсировала в каждой клетке, захлёстывала сознание липкими, горячими волнами. Пот лился по лицу, по шее, затекал в глаза, смешивался со слезами и оставлял солёные разводы на пересохших губах. Как бы видела себя со стороны и полностью понимала весь ужас происходящего изнывает невыносимой боли обливаясь потом, окропляя вокруг себя всё кровавой росой, описывая пируэты в воздух.

Он рванул лезвие снова - и ещё раз, и ещё, с каким-то слепым почти механическим упорством вспарывая живот, словно ржавую консервную банку, которую давно пора было выбросить на свалку. Металл заскрежетал по коже, по мышцам, по тонкой плёнке, отделяющей жизнь от смерти, и наружу хлынули внутренности - тёплые, скользкие, дымящиеся на холодном воздухе, будто только что из печи. Они вываливались тяжёлыми серыми гроздьями, пахли железом и утробной сыростью, и он смотрел на это с тем же отстранённым любопытством, с каким ребёнок разбирает заводную игрушку, пытаясь понять, что заставляет её двигаться.

Он наслаждался. Это было не просто удовольствие - это было пьянящее, дурманное чувство абсолютной власти, когда чужая жизнь лежит у твоих ног, трепещет, как подбитая птица, и ты можешь одним движением пальца оборвать её или продлить ещё на минуту, на две, на вечность. В эти секунды он чувствовал себя богом - не добрым и не злым, а просто тем, кто держит в руке единственную нить, на которой болтается чьё-то существование. Она уже не кричала, только всхлипывала и билась в мелкой дрожи, как выброшенная на берег рыба, и каждый её вздох был для него музыкой, подтверждением того, что именно он, и только он сейчас решает - прервать её страдания одним милосердным ударом или дать ей ещё немного пожить в мучениях, растягивая агонию, как жвачку, пока она не потеряет последний вкус.

Дрыгая ножками в агонии, словно рыба, пойманная на блесну, Виолетта потеряла сознание при виде своих внутренностей, но этот дар забвения был краток, как миг. Холодная, мокрая тряпка, брошенная ей в растрескавшееся от боли лицо, с едким, аммиачным запахом мочи, стала тем самым рывком, который выдернул её из объятий небытия обратно в бездну ужаса. Она лишь храпела, отплясывая последнюю чечётку, окропля всё в своей кровью вокруг.

Он смотрел, находясь в высшей форме экстаза. Стремительно теряя кровь, девушка испускала дух - всё меньше и меньше оставалось сил и снижалась амплитуда её предсмертных трепыханий. Танец смерти на излёте её последних минут жизни и что-то было в этом грандиозное.

Страшно представить, какие картины метались в её предсмертном тумане, что за последние мысли, словно испуганные птицы, бились о стенки её сознания. Возможно, она видела тени прошлого, яркими вспышками проносившиеся сквозь пелену боли, или же перед её глазами разворачивался апокалиптический финал – грандиозный спектакль её собственной гибели. И наверное, уже ждала смерти как избавления, как последней, желанной страницы в этой невыносимо длинной книге мучений, осознавая всю глубину своей беспомощности, как тонущий человек, тщетно хватающийся за ускользающие обломки.

Но её агония, эта беспощадная, изматывающая пытка, длилась достаточно долго и мучительно, словно жестокий скульптор, которому было мало грубого наброска, и он продолжал методично высекать из неё последние формы жизни. Каждый новый вдох был лишь предвестником новой волны боли, что накатывала, подобно цунами, смывая остатки сил, надежды и разума. Это было не просто увядание – это было измельчение, дробленое, постепенное уничтожение, где каждый миг растягивался в вечность, наполненную невыносимым страданием.

Он смотрел заворожённо - ему это доставляло удовольствие. Он жаждал этого увидеть много лет. Настолько завораживающим было это действие, но в этом он видел высшую справедливость. Его половой орган стоял параллельно полу уже несколько минут.

Когда тело почти перестало двигаться, он схватил бензопилу. Та взревела, как зверь из преисподни. Короткое движение - и остатки внутренностей Виолетты вывалились на пол. Он лишь ухмыльнулся, любуясь кровавым натюрмортом, который прозвал "распустившимся тюльпаном".

Но всё ещё не верил что Виолетты больше нет, и чтобы быть уверенным до конца сиганул бензопилой ещё раз, и голова девушки покатилась в угол комнаты и застывшие на ней гримаса ужаса.

Напоследок, с триумфальным рыком, бензопила взревела в третий раз, словно проголодавшийся демон, готовый отведать последний плод. Дрожащее лезвие, испачканное кровью и остатками плоти, с хищным аппетитом впилось в верёвки, на которых, словно кукла-марионетка, трепыхалась Виолетта. Каждый оборот цепи был подобен злому смеху, каждый перерезанный волокно – насмешкой над ускользающей жизнью.

Обезображенное, жалкое подобие существа, из которого с такой жестокостью были вырваны все жизненные соки, выпотрошенное до последней капли, и безжалостно обезглавленное, с последним глухим стуком, как упавший мешок с гнилыми фруктами, рухнуло на пол. Это был не конец, это было лишь завершение ритуала уничтожения. То, что когда-то было Виолеттой, её воплощение, её дыхание, её смех – всё это теперь превратилось в отвратительную бесформенную груду окровавленной плоти, разбросанную на полу, словно художником, который после завершения своего кошмарного шедевра, стёр все следы своего пребывания. На этом расчлененном холсте, где каждая капля крови была мазком, а разорванные ткани – фактурой, уже невозможно было различить черты живого человека.

Он ушёл восвояси с чувством выполненного долга. И крылья, сотканные из звёздной пыли и лунного света, сомкнулись над поверженным телом, образуя невидимый саван – нежный, но нерушимый покров, отделяющий бренное от вечного. В этот момент, когда последние клочья земных страданий отступили, небесные посланники, подобно опытным хирургам, извлекли её заблудшую душу из плена изувеченной плоти.

Словно лёгкий, невесомый пух, подхваченный ласковым дыханием ветра, душа Виолетты была поднята вверх. Она больше не была прикована к земле скорбью, болью и ужасом, которые так жестоко её терзали. Теперь, свободная от оков, она стремительно устремилась ввысь, к бесконечным просторам небес, туда, где, как обещал вечный свет, её ждал покой и забвение. Ей открылся путь к истинной свободе, к свету, который не гаснет, к миру, где нет места страху и тьме, миру, где она наконец-то обретет заслуженное умиротворение.