Красный, ровный, крепкий

Внезапно тишину нарушил звук. Сначала далекий, похожий на шум прибоя, но с каждой секундой он становился все ближе, все отчетливее. Я узнал его. Это был скрежет. Скрежет металла по камню. Он приближался, и с ним вместе росла вибрация. Меня трясло, мои невидимые зубы стучали, а внутри, там, где должно было биться сердце, разрастался ледяной ком.

Потом пришла боль. Острая, всепроникающая. Кто-то или что-то вонзилось в меня. Сотни, тысячи игл пронзили мое тело, раздирая его на куски. Я хотел закричать, забиться в агонии, но был по-прежнему неподвижен. Я был пленником в собственном теле, а оно медленно умирало под натиском невидимой силы. Скрежет стих так же внезапно, как и начался. Боль ушла, оставив после себя пугающую пустоту.

Тишина. Снова эта звенящая тишина.
И вдруг — голос. Громкий, искаженный, будто доносившийся из-под воды или сквозь толщу земли.
— Ну что, готов? — спросил он. В голосе слышалась грубая веселость.
Ему ответил другой, более высокий и нервный:
— Давай уже, времени мало.

Я чувствовал, как меня поднимают. Мое беспомощное застывшее тело оторвали от ледяной поверхности. Легкая дрожь пробежала по мне. Я куда-то летел, но не видел ничего, кроме тьмы. А затем — удар. Короткий, но сильный. И снова тьма.

Очнулся я от ощущения влажности. Тяжелой, липкой влаги, которая заливала меня, просачивалась в каждую трещину, в каждую пору. Это была не вода. Это было что-то густое, холодное и живое. Оно пульсировало, обволакивало, сжимало меня в мертвых объятиях. Я задыхался. Этот жидкий холод заливал мой рот, нос, уши. Я тонул в нем. Я умирал в нем. Снова.

Мир вокруг меня начал меняться. Цвета, которых не могло быть, вспыхивали перед моим внутренним взором. Звуки складывались в какофонию. Я слышал шепот, многоголосый, шипящий, как змеиное гнездо. Они говорили на незнакомом языке, но я понимал каждое слово. Они говорили обо мне. Они смеялись надо мной. Они ждали, когда я сломаюсь.
— Он еще не понял, — прошелестел один голос.
— Скоро поймет, — прошипел другой.

Влажность схлынула так же внезапно, как и появилась. Оставив после себя лишь липкое, холодное одеяло. Я снова лежал неподвижно. Но теперь я знал, что я не один. Эти шепчущие голоса были везде. Они были в стенах, в полу, в воздухе. Они были частью меня.

Прошло время. Или вечность. Я перестал чувствовать разницу. Я просто существовал в этом холоде, в этой тьме, в этом страхе. А потом опять этот мерзкий скрежет, опять боль, опять полет и удар.

И вдруг — свет. Яркий, ослепительный. Он пронзил мою тьму, заставив съежиться от неожиданности. Я увидел силуэты. Два огромных, расплывчатых силуэта. Они нависали надо мной. Их лица были размыты, но я чувствовал их взгляды.
— Этот в самый раз пойдет, — сказал один из них, тот, с грубым голосом.
— Да, ровный, крепкий, — ответил второй.

Они смотрели на меня. И в их глазах не было ни капли сострадания. Только холодная, расчетливая оценка. Только функциональность.

Грубый силуэт поднял руку. В ней был зажат инструмент. Я узнал его. Это был мастерок. Мокрый, блестящий мастерок. Он занес его надо мной, и в этот момент я увидел свое отражение в гладкой, влажной стали.

Я не увидел лица. Я не увидел глаз, рта, носа. Я увидел лишь ровную, гладкую, красную поверхность. Поверхность кирпича.

Шелестящие голоса вокруг меня взорвались хохотом. Они смеялись, они ликовали. Они знали. Они всегда знали.
— Наконец-то, — прошипели они хором, и этот шепот проник в каждую пору моего красного тела, — он понял.

Скрежет мастерка, наносящего слой холодного, липкого раствора, был последним звуком, который я услышал. Потом меня прижали к другим таким же, как я. И наступила вечная тьма. Только теперь я знал, кто я. Я — кирпич. И я часть этой стены. И стена растет. А я в ней. Навсегда.