Черная кошка

Я женился рано, и был счастлив, что встретил в жене подобную же симпатию. Заметив и мою страсть к животным, она никогда не упускала случая увеличить нашу коллекцию. У нас было много птиц, золотые рыбки, красивая собака, кролики, маленькая обезьянка и - кот.

Этот кот был замечательно велик и силен, шерсть его была черная без отметинки, и он обладал замечательной понятливостью. Говоря про его понятливость, жена моя (которая вовсе не была суеверна) несколько раз вспоминала древнее поверье, что черная кошка - превращенная ведьма. Я не говорю, что она говорила это серьезно, но это сравнение как-то невольно приходит мне на память, и я заношу его.

Плутон, так звали кота, был моим любимцем, моим товарищем. Я сам кормил его, и он следовал за мной по пятам, куда бы я ни пошел в доме. Мне стоило большого труда отучить его следовать за мной на улицу.

Наша дружба продолжалась много лет, в продолжение которых мой характер и мой темперамент под влиянием демона невоздержанности (я краснею, сознаваясь в этом) изменился отвратительно. С каждым днем я становился все угрюмее, мрачнее и раздражительнее. Я дозволял себе даже дерзко обращаться с женою. Мои любимцы, разумеется, испытывали на себе эту перемену характера. Я не только забывал про них, но я бывал с ними бесчеловечен. Что же касается Плутона, то я к нему чувствовал еще некоторую привязанность и обращался с ним не так жестоко, как с кроликами, обезьяной и собакой.

Но действие алкоголя все усиливалось, и даже Плутон, который от старости стал также угрюмее прежнего, начал испытывать взрывы моего бешенства.

Однажды, когда я возвратился пьяный с кутежа, мне показалось, что Плутон меня избегает. Я схватил его, но он, испуганный насилием, легонько укусил мне руку. Тут я уже не помню, что сталось со мною - на меня напал такой припадок пьяного, дикого, демонического бешенства, что я выхватил нож и, схватив несчастное животное за горло, выколол ему один глаз. Я краснею, я горю со стыда даже теперь, описывая этот проклятый, зверский поступок.

Утром, когда я проспался и пары алкоголя улетели из моей головы, я почувствовал чувство ужаса, стыда и раскаяния к моему преступлению. Но и это не подействовало на мою душу, и я скоро потопил в вине даже и самое воспоминание о моем жестоком поступке.

Между тем, кот выздоравливал медленно. Хотя орбита вытекавшего глаза представляла ужаснейшее зрелище, но, казалось, животное уже не страдало больше. Оно ходило по дому, как и прежде, но избегало меня с видом крайнего ужаса. Сначала это меня огорчало, но потом это чувство сменилось раздражением. Тогда же появился во мне, для моей окончательной погибели, дух противоречия... Я готов был истязать сам себя до боли, до бесчувствия, насиловать свою природу, делать зло из любви к злу, и это-то чувство заставило меня совершить заранее обдуманную казнь животного. Однажды я надел ему затяжную петлю на шею и повесил на ветке дерева в саду. Я его повесил, сам чуть не плача, сам сознавая, что оно меня любило и никогда не подавало мне причины злиться, повесил потому, что сознавал, что этим самым совершаю смертный грех, который никогда не будет мне прощен... И все это под влиянием духа самоистребления, самоистязания.

Ночью того дня, когда мною был совершен этот возмутительный поступок, меня разбудил страшный крик: «Пожар, пожар!». Даже занавеси моей кровати были уже в пламени. Уже весь дом был в огне. Только с большим трудом удалось спастись мне, жене моей и прислуге. Разрушение было полное, все мое состояние было погребено под дымящимися развалинами дома, и я, потеряв все, что имел, предался самому глубокому отчаянию.

Я не только описываю преступление и наказание, но я передаю целый ряд фактов и не могу опустить ни одного звена. На следующий день я осматривал развалины. Стены, за исключением одной, упали. На оставшейся стене вся лепная работа была цела, может быть, потому, что была недавно вновь реставрирована, и штукатурка еще не высохла. Целая толпа зевак окружала стену, и с видимым любопытством рассматривала что-то. Слова: «Странно! Удивительно» возбудили и мое любопытство; я подошел и увидал на белой поверхности стены, словно барельеф, высеченный рукою художника, громадное изображение кошки. Изображение было поразительно верно и, в довершение всего, на шее у животного ясно виднелась петля и веревка.

При виде подобного зрелища, в первый момент мной овладел ужас. Но затем я начал доискиваться причины, и пришел к такому заключению: «Я повесил черного кота, я это помню прекрасно, в саду рядом с домом». При криках - «пожар!» сад мгновенно был наполнен толпою, и может быть, кто-нибудь из толпы, чтобы разбудить живущих, бросил кошку в открытое окно. Стены своим падением могли придавить труп животного к сырой штукатурке, известь, огонь и аммониак сгорающего тела довершили остальное...

Хоть я и успел несколько утешить мой рассудок подобными соображениями, но не мог ничем защитить голос совести, и призрак несчастного животного преследовал меня несколько месяцев. Мне казалось даже, что порою мне жаль бывшего любимца, и я летал по грязным вертепам, которые стали теперь моим единственным пристанищем, ища какое-либо животное, кем бы я мог заменить моего Плутона.

Однажды вечером, когда я сидел в одном из самых отвратительных трактиров, мое внимание было привлечено каким-то черным предметом, покоившимся на одной из винных бочек, которые и составляли единственную меблировку комнаты. Я подошел и дотронулся до предмета, возбудившего мое любопытство. Это был громадных размеров черный кот, превосходивший величиною даже Плутона и похожий на него замечательно. Все различие состояло в том, что у Плутона была шерсть безусловно черная, а у этого на груди было белое пятно в ладонь шириною.

Едва я прикоснулся к нему, как он тотчас встал, приветливо замурлыкал, стал тереться о мою руку и казался очень доволен тем, что я приласкал его. Это был именно тот экземпляр, который я искал. Я предложил хозяину купить у него это животное, но тот отвечал мне, что кот не его, откуда он явился, он не знает и никогда прежде его не видал.

Я продолжал гладить его, и когда мне наступило время идти домой, кот пошел за мной. Всю дорогу я ласкал его. Когда же мы пришли к моему жилищу, то он тотчас же расположился, как старый знакомый, и очень скоро сделался любимцем моей жены.

Что же касается меня, я начал замечать, что во мне стало являться к нему совершенно противоположное чувство. И я сам не знаю, почему и отчего, но его постоянная ласковость со мною была мне противна и утомляла меня. Мало-помалу это чувство начало превращаться в озлобление и ненависть. Я стал избегать встречи с животным, и только некоторое чувство стыда и угрызения совести, при воспоминании о прошлом поступке, мешали мне обращаться с ним жестоко. В течение нескольких недель я воздерживался от побоев и избегал опротивевшее мне животное, как бегают от дыхания чумы.

Одною из таких причин ненависти к животному было то обстоятельство, что уже дома я рассмотрел, что и новый кот, также как и Плутон, был лишен одного глаза. Это обстоятельство только увеличило к нему нежность моей жены, которая была, как я уже говорил, одарена самым сердечным и нежным характером.

Что же касается животного, то как будто бы моя ненависть к нему увеличивала его привязанность ко мне. Кот преследовал меня шаг за шагом, с назойливостью, которую трудно заставить понять читателя. Стоило мне только сесть, он тотчас или забивался под стул или прыгал ко мне на колени и осыпал меня своими отвратительными ласками. Если же я вставал, он вертелся под ногами, чуть не роняя меня, или, цепляясь, взбирался на грудь. В это мгновение, хотя я и был бы готов убить его одним ударом, но мою руку удерживало не столько старое раскаяние, сколько, я должен признаться, панический страх пред зверем.

Хотя эта паника и не была возбуждена страхом физической боли, а между тем я не нахожу другого слова для ее определения. Даже теперь, сидя в тюрьме, мне совестно сознаться, что главной причиной этого непонятного страха было фантастическое, невероятное предубеждение...

Я уже говорил, что у нового кота на груди было большое белое пятно неопределенной формы. Но мало-помалу, совершенно незаметно, это пятно стало принимать замечательную ясность очертаний. С каждым днем эта ясность увеличивалась, и теперь оно представляло предмет, который я даже произношу с болезненным трепетом... Это было изображение виселицы... ужасной кровавой машины... машины ужаса и преступления, агонии... и смерти.

Я был мучеником... бессловесное животное было моим палачом, моим мучителем. Увы, я не знал больше покоя ни днем, ни ночью... Днем животное не давало мне ни минуты покоя, а ночью, едва я приходил в себя от гнетущих меня дум, как тотчас же чувствовал на своем лице теплое дыхание ненавистного «предмета» и тяжесть его тела, как неотвязный кошмар, придавливала мне грудь, и я не мог ничем согнать его с моего сердца. Под влиянием этих фактов, остаток добра во мне исчез.

Страшные, темные мысли омрачали мой ум, самые страшные и самые мрачные мысли из всех мыслей. Я стал мизантропом, я возненавидел все живущее и всех живущих. Бедная жена моя безропотно выносила все бешеные вспышки моего дикого и неукротимого характера, которые меня ослепляли во время припадков бешенства.

Однажды она шла вместе со мной в погреб того несчастного жилища, в котором я жил после потери состояния. Кот шел следом и, вертясь между ног, чуть не сбросил меня головою вниз по крутой лестнице. Тут гнев мой вышел из пределов... Я поднял топор и направил неотвязчивому животному удар, который должен бы был убить его на месте... Но удар был отведен женою... Я вырвал мою руку из ее руки и, не помня себя, подстрекаемый бешеной, демонской злобой, ударом топора раскроил ей череп... Она даже не вскрикнула и упала мертвой.

Совершив это ужасное убийство, я тотчас принялся изыскивать средства, как скрыть труп. Я хорошо понимал, что не могу вывезть его из дому, не возбудив внимания соседей. Множество проектов промелькнуло в моей голове. Сначала я думал изрезать труп на куски, уничтожить их огнем. Потом я решился выкопать могилу в подвале. Еще много других способов скрытия представлялись мне возможными, наконец, я остановился на одном... Замуровать в стену мертвое тело, таким же образом, как, бывало, средневековые монахи замуравливали свои жертвы.

Погреб как бы нарочно был приспособлен к этой цели. Стены были выведены с громадными выбоинами и сплошь замазаны слоем штукатурки, которая от сырости еще не окрепла. Кроме того, в одной из стен было пробито нечто вроде ниши, и я предполагал, что, скрыв в это отверстие тело и заложив его кирпичами и известью, я скрою труп от самых внимательных взглядов.

Я не ошибся в своих расчетах. С помощью заступа я разобрал кирпичи, которыми было заложено отверстие, и, поставив тело к стене, придерживал до тех пор, пока не восстановил первоначальную кладку. Достав с большой осторожностью извести, песку и глины, я приготовил цемент, который по виду ничем не отличался от старого, и старательно заделал им все швы кладки. Когда я окончил работу, то с удовольствием мог засвидетельствовать, что успех превзошел мои ожидания. На стене не было заметно ни малейших признаков работы. Я выскоблил и вытер все следы крови и, с торжествующим видом взглянув кругом себя, подумал: ну, кажется, здесь мои труды не пропали даром.

Первой моей заботой было разыскать животное, которое было причиной такого ужасного несчастия, так как я, наконец, решился покончить с ним разом. Если бы я встретил его в эту минуту, участь его была бы решена, но, как кажется, оно, как бы испуганное припадком моего бешенства, старалось не показываться мне на глаза. Я чувствовал какое-то странное чувство облегчения, а так как и ночью оно не возвращалось, то я провел первую ночь, со времени прихода его в дом, покойно, не смотря на тяжелые воспоминании только что совершенного преступления.

Прошло еще три дня, и мой палач не возвращался. Я начал дышать свободнее. Страшилище навсегда оставило мой дом! Значит, я никогда не увижу его более! Какое счастье... Под влиянием этих радостных мыслей даже воспоминания моего тайного преступления тяготило меня гораздо меньше. Хотя и было назначено следствие, но я был уверен, что ничего разыскать невозможно, и потому был совершенно спокоен.

На четвертый день после убийства, толпа полицейских явилась неожиданно в мое жилище и произвела обыск, но уверенный в невозможности разыскать место, где спрятан труп, я даже и не смутился, когда полицейский офицер предложил мне присутствовать при исследовании подвала. Наконец, полиция в четвертый раз спустилась в подвал - я, уверенный в своей безопасности, шел с ними с спокойствием вполне невинного человека, ни один мускул во мне не дрожал. Я ходил по погребу взад и вперед с большою уверенностью до тех пор, пока полицейские, окончив осмотр, собрались уходить. Радость моя была так велика, что я не мог не проговориться, я непременно хотел сказать хоть слово, хоть одно слово, для выражения своего полного торжества.

- Джентльмены, - сказал я, когда они уже поднимались по лестнице, - я очень рад, что, сумел рассеять ваши подозрения. Теперь желаю вам быть более учтивыми и доброго здоровья. Однако, к слову сказать, джентльмены... (мне так хотелось добавить еще какую-нибудь фразу, что я с развязным видом добавил) - стены этого дома удивительно прочно сложены...

И тут, просто бравируя, я сильно ударил тросточкой, которая была в моих руках, по новосложенной могиле жены.

Боже!.. Едва звук моих ударов раздался в подвале, как из глубины могилы раздался чей-то жалобный стон. Сначала чуть слышный и прерывающийся, он превратился в дикие крики, в какой-то нечеловеческий, дикий визг, в рев, в котором слышался и ужас и торжество, вопли, которые можно слышать только в аду... в отчаянные крики грешников, в проклятья демонов.

Передать, что со мной сталось - невозможно, я задрожал и прислонился к противоположной стене. В течение нескольких секунд полицейские, пораженные ужасом, оставались неподвижными. Но чрез минуту дюжина сильных рук кинулась к стене с ломами и заступами. Вся новая кладка отвалилась одним куском. Полуразложившееся и окровавленное тело стояло прямо пред испуганными глазами зрителей. На голове трупа, с кровавым ртом и сверкающим единственным глазом, сидело чудовище, подтолкнувшее меня на убийство. Его дикий вой предал меня в руки палачей... Я замуровал чудовище вместе с трупом в могилу.

Эдгар Аллан По, The Black Cat, 1843